Графиня де Монсоро - Александр Дюма

Одна кровать была пуста – кровать д’Эпернона.

– До сих пор его нет, ветреника, – прошептал король. – Несчастный! Безумец! Драться с Бюсси, самым храбрым человеком во Франции, самым опасным – в мире, и даже не думать об этом.

– А и правда, его нет, – сказал Шико.

– Разыскать! Привести сюда! – воскликнул король. – И пусть пришлют ко мне Мирона. Я хочу, чтобы этого безрассудного усыпили, пусть даже против его воли. Я хочу, чтобы сон придал ему силы и гибкости, сделал способным защищаться.

– Государь, – сообщил лакей, – господин д’Эпернон только что пришел.

Д’Эпернон действительно явился в Лувр. Узнав о возвращении короля и догадавшись, что тот зайдет в спальню, он пытался было тихонько проскользнуть в другую комнату, рассчитывая остаться незамеченным.

Но его ждали и, как мы видели, доложили о его появлении королю.

Видя, что выговора не взбежать, д’Эпернон с весьма смущенным видом перешагнул порог спальни.

– А! Вот и ты наконец, – сказал Генрих. – Поди сюда, несчастный, и посмотри на своих товарищей.

Д’Эпернон обвел взглядом комнату и сделал знак, что он уже посмотрел.

– Посмотри на своих товарищей, – продолжал Генрих, – они благоразумны, они поняли все значение этого дня, а ты, несчастный, вместо того чтобы помолиться, как сделали они, и спать, как они спят, ты – играешь в кости и таскаешься по притонам. Клянусь телом Христовым, да ты белый как мел! Что же ты будешь делать утром? Ведь уже сейчас ты никуда не годишься!

И в самом деле, д’Эпернон был очень бледен, настолько бледен, что замечание короля заставило его покраснеть.

– Ну, – сказал Генрих, – иди ложись, я так хочу! И спи! Только сумеешь ли ты поспать?

– Я?! – ответил д’Эпернон так, словно подобный вопрос оскорбил его до глубины души.

– Я имею в виду, будет ли у тебя время поспать. Разве тебе не известно, что вы деретесь, когда рассветет, и что в это подлое время года в четыре часа утра уже совсем светло! Сейчас два. Тебе остается всего два часа.

– За два часа, если их хорошо употребить, – сказал д’Эпернон, – можно сделать очень многое.

– А ты заснешь?

– Прекрасно засну, государь.

– Не очень-то я в это верю.

– Почему же?

– Потому что ты взволнован, думаешь о завтрашнем дне. Да и как тебе не волноваться? Ведь, увы, завтра – это уже сегодня. Но, вопреки очевидности, я в глубине души испытываю желание говорить так, словно роковой день еще не наступил.

– Государь, – сказал д’Эпернон, – я засну, обещаю вам, но лишь в том случае, если ваше величество даст мне возможность заснуть.

– Он прав, – сказал Шико.

Д’Эпернон и в самом деле разделся и лег. Вид у него был спокойный, даже довольный, что показалось королю и Шико добрым предзнаменованием.

– Он храбр, как Цезарь, – сказал король.

– Так храбр, – заметил Шико, почесывая ухо, – что, даю честное слово, я ничего больше не понимаю.

– Вот он уже и спит.

Шико подошел к постели, ибо усомнился, что безмятежность д’Эпернона может дойти до такой степени.

– О! – воскликнул он вдруг.

– В чем дело? – спросил король.

– Погляди.

И Шико ткнул пальцем на сапоги д’Эпернона.

– Кровь! – прошептал король.

– Он ходил по крови, сын мой. Вот храбрец!

– Может, он ранен? – забеспокоился король.

– Ба! Он бы сказал. Да если и ранен, то разве что в пятку, как Ахиллес.

– Постой! Плащ тоже испачкан. А на рукав погляди! Что с ним стряслось?

– Может быть, он прикончил кого-нибудь? – сказал Шико.

– Зачем?

– Да чтобы руку себе набить.

– Странно, – произнес король.

Шико почесался еще энергичнее.

– Гм! Гм! – хмыкнул он.

– Ты ничего не отвечаешь?

– Как же, я отвечаю: «гм! гм!» По-моему, это означает очень многое.

– Господи боже мой, – сказал Генрих, – что же происходит вокруг меня и что меня ждет впереди? Хорошо еще, что завтра…

– Сегодня, сын мой. Ты все время путаешь.

– Да, ты прав.

– Ну, и что же сегодня?

– Сегодня я обрету спокойствие.

– Почему?

– Потому что они убьют этих проклятых анжуйцев.

– Ты так думаешь, Генрих?

– Я в этом уверен. Они храбрецы.

– Мне что-то не приходилось слышать, чтобы анжуйцев называли трусами.

– Разумеется, нет. Но посмотри, какая в них сила, посмотри на руки Шомберга, прекрасные мускулы, прекрасные руки.

– Ба! Если бы ты видел руки д’Антрагэ!

– Посмотри, какой у Келюса решительный рот, а у Можирона, даже во сне, лоб гордый. С такими лицами нельзя не одержать победы. А! Когда эти глаза мечут молнии, противник уже наполовину побежден.

– Милый друг, – сказал Шико, печально покачав головой, – я знаю глаза под такими же гордыми лбами, и они мечут не менее грозные молнии, чем те, на которые ты рассчитываешь. Это и все, чем ты себя успокаиваешь?

– Нет. Иди, я покажу тебе кое-что.

– Куда идти?

– В мой кабинет.

– То, что ты собираешься показать мне, и придает тебе веру в победу?

– Да.

– Тогда пойдем.

– Постой.

И Генрих вернулся к кроватям молодых людей.

– А что? – спросил Шико.

– Послушай, я не хочу завтра, вернее, сегодня ни омрачать их, ни разнеживать. Я попрощаюсь с ними сейчас.

Шико кивнул головой.

– Прощайся, сын мой, – сказал он.

Тон, которым он произнес эти слова, был таким грустным, что у короля мурашки побежали по телу и слезы навернулись на глаза.

– Прощайте, друзья, – прошептал Генрих, – прощайте, добрые мои друзья.

Шико отвернулся, сердце у него было тоже не из камня.

Но взор его невольно снова обратился к молодым людям.

Генрих, склонившись над ними, одного за другим целовал их в лоб.

Свеча из розового воска озаряла бледным, погребальным светом драпировки спальни и лица актеров, участвовавших в этой сцене.