Взгляд тигра - Уилбур Смит

– Я же говорил – морская прогулка.

– Прежде домой надо вернуться, – отозвался Чабби с неувядающим «оптимизмом».

– Станешь на носу, Анджело. Скажу, когда бросить якорь.

Мы ползли по протоку. Закрепив штурвал, я вынул из ящика под поручнями портативный прожектор.

«Пять, шесть – пора поесть, семь, восемь – бревна носим», – пришел на ум детский стишок. Мелькнула мысль о сотнях серых гигантов, уничтоженных ради своих клыков, и от чувства вины за соучастие в убийстве холодок пробежал по спине. Я выбросил лишнее из головы и направил прожектор в сторону светящихся фонарей, трижды подавая условный сигнал. Лодка поравнялась с фонарями на берегу, нижний сигнальный огонь внезапно потух.

– Давай, Анджело, бросай, – негромко приказал я и выключил двигатели.

Якорь плюхнулся в воду: цепь шумно разматывалась в нависшей тишине. «Плясунья» остановилась и под натяжением якорной цепи развернулась носом в сторону устья.

Чабби пошел за грузовыми сетками, а я задержался на мостике, разглядывая сигнальный фонарь на берегу. Стояла мертвая тишина, только болотные лягушки квакали в камышах по берегам Сальсы. В этой тиши я скорее почувствовал, чем услышал, глухой стук – точно биение гигантского сердца. Он воспринимался не столько ушами, сколько подошвами ног.

Звук судового дизеля «эллисон» ни с чем не спутаешь. Пережившие Вторую мировую войну старые двигатели «роллс-ройс» на сторожевых катерах в Зинбалле заменили «эллисонами» – стук издавал один из них.

– Анджело, – не повышая голоса, я дал понять, что на вопросы нет времени, – избавься от якоря немедленно.

Именно для таких экстренных случаев в якорной цепи стоял шплинт. Анджело выбил его тремя ударами четырехфунтового молотка, и конец цепи с шумом упал в воду.

– Якоря нет, Гарри.

Я дал полный ход и открыл дроссельные заслонки. «Плясунья» сердито взревела и, вспенив гребными винтами воду под кормой, рванулась вперед. Хотя мы и шли вниз по течению, лодку тормозил прилив, который надвигался со скоростью пять узлов. Сквозь шум наших двигателей послышался вой «эллисонов» – из спрятавшегося в камышах устья Сальсы вырвался длинный грозный силуэт.

Даже при свете звезд ни с чем не спутать широкий нос и сужающиеся к квадратной обрубленной корме – как бока борзой к крупу – стремительные контуры быстроходного спасательного катера ВМС Великобритании. Проведя свои лучшие дни в водах Ла-Манша, он медленно дряхлел у заболоченных берегов, измученных малярийной лихоманкой. Темнота щадила старика, скрывая пятна ржавчины и небрежную, в потеках, окраску. После замены могучих «роллсов» на экономичные «эллисоны» сил у катера поубавилось. В обычных обстоятельствах «Плясунья» играючи бы его обставила, однако сейчас катеру хватало быстроходности и мощи, чтобы отрезать нас от выхода из протока. Вспыхнули огни боевого освещения – два белых слепящих луча; нас будто ударили, и я прикрыл глаза ладонью.

Катер стоял прямо по курсу, перекрыв проток; на баке орудийный расчет облепил пушку на широкой вращающейся платформе – дуло, казалось, смотрело прямо в лицо. Было отчего прийти в отчаяние.

Мы попали в хорошо подготовленную засаду, толково приведенную в исполнение. Я мог пойти на таран: деревянный корпус катера, должно быть, порядком прогнил, и фибергласовый нос «Плясуньи» выдержал бы удар, но встречное течение мешало разогнаться.

Из темноты позади слепящих прожекторов раздался электронный голос, усиленный мегафоном:

– Оставайтесь на месте, мистер Флетчер, иначе я открою огонь.

«Плясунье» хватило бы и одного снаряда из скорострельной трехфунтовой пушки. С такого расстояния лодка за десять секунд превратится в пылающие обломки.

Я заглушил двигатели.

– Разумное решение, мистер Флетчер. Будьте добры, бросьте якорь, где стоите.

– Действуй, Анджело, – устало распорядился я.

Он бросил запасной якорь. У меня разболелась рука, не напоминавшая о себе последние несколько часов.

– Говорил же, бери карабин, – пробормотал рядом со мной Чабби.

– Ну да, ты бы с их треклятой пушкой повоевал!.. Жаль, не увидим.

Сторожевой катер неумело пытался подойти к борту «Плясуньи», держа нас под прицелом в лучах прожекторов. Мы беспомощно ждали. Ни думать, ни чувствовать не хотелось, но ехидный внутренний голос посмеивался: «Попрощайся с «Плясуньей», старина, вряд ли когда свидитесь».

Меня не так страшил возможный скорый расстрел, как утрата лодки. С «Плясуньей» я был «мистер Гарри» – самый бедовый парень на Святой Марии, один из лучших ловцов крупной рыбы в этом свихнувшемся мире. А без нее – жалкий бродяга, не знающий, как наскрести пятерку на ленч. Пусть лучше расстреливают.

Катер въехал «Плясунье» в борт, погнул леер и содрал ярд краски, но все-таки подошел вплотную и зацепился.

– Сучьи дети, – проворчал Чабби.

Шумной, недисциплинированной гурьбой на палубу запрыгнули с полдюжины матросов в форме китайского пошива – темно-синие клеши, короткие куртки с гюйсами, тельняшки и белые береты с красными помпонами. Вооруженные автоматами АК-47 с выгнутым вперед магазином и деревянным прикладом, моряки отталкивали друг друга, дабы не упустить возможность лишний раз пнуть или огреть побольнее. Нас согнали в кают-компанию и силком усадили на скамью у переборки. Рядом остались два охранника с пальцами на спусковых крючках – в надежде, что подвернется случай спустить курок.

– Теперь понятно, почему вы накинули мне пять сотен долларов, босс, – пошутил Анджело.

Охранник обругал его и двинул прикладом по лицу. Анджело вытер кровь, размазав по подбородку, и никто больше шутить не пытался.

Матросы крушили все подряд. Под предлогом обыска взламывались незапертые ящики, срывалась панельная обшивка. Кто-то наткнулся на бар со спиртным, и, хотя там была всего пара бутылок, все шумно обрадовались. Они чуть не передрались из-за выпивки, как чайки из-за тухлятины, а затем деловито и нагло растащили припасы на камбузе.

Криков, ругани и бессмысленного вандализма меньше не стало даже после того, как их командир отважился на опасное путешествие и с помощью четырех подчиненных рискнул преодолеть шесть дюймов пустого пространства, отделявших катер от «Плясуньи». Тяжело сопя и отдуваясь, он пересек кокпит, пригнулся на входе в кают-компанию и перевел дух.

Таких огромных людей мне прежде видеть не доводилось – чудовищный толстяк ростом шесть футов шесть дюймов, не ниже. Распухшее тело обтягивал белый форменный китель, который едва сходился на животе величиной с заградительный аэростат, подмышки промокли от пота. Вся грудь – в сверкающих орденах и медалях, среди которых красовался Военно-морской крест США и награды времен Первой мировой. Голову, смахивающую на черный начищенный железный котел, в каких его соплеменники варили миссионеров, венчала фасонисто сдвинутая набекрень морская фуражка, щедро обшитая золотым позументом. Тяжело и шумно дыша, он промокал пот, рекой струившийся по лицу, и таращил на меня выпученные глаза.