Проспер из Фламинго - Морис Декобра

– Запри дверь! – настаивала Шарлотта. И чтоб я больше тебя не видела!.. Убирайся, убирайся!..

В тот самый момент, когда Проспер, с поникшей головой, открывал дверь, снова появился мсье Бугремель. Он удивился, увидев жалкого старика, спасавшегося от гнева мстительной Шарлотты, и спросил:

– В чем дело?

– Ничего… ничего… Я выгоняю этого старого бродягу, который требовал от меня сто су… Это друг моего папа, который пошел по плохому пути…

Потом, заметив улыбающееся лицо мсье Бугремеля, она прибавила удивленно:

– Но… я… я не понимаю, почему вы вернулись, мой друг… Вы меня обвинили в…

– Тише! тише! Иди в мои объятия милочка… Я беру назад мои несправедливые подозрения и прошу у тебя извинения. Придя в гостиницу я обнаружил, что кто-то рылся в моих вещах и украл булавку для галстука, впрочем ничего не стоящую. Но, в таком случае вполне возможно, что он украл также и мой бумажник.

Примирение не заставило себя ждать. Мсье Бугремель пообещал Шарлотте хороший браслет и назначил ей свидание в час дня, чтобы поехать с ней завтракать в соседний ресторан. Выходя из ее дома, он увидел, что жалкий старик все еще здесь, на краю тротуара, и робко приближается к нему, держа шляпу в руке.

– Простите, мсье, пробормотал Проспер… Это вы, именно, друг Шарлотты, с которым она провела ночь?

Храбрость и мсье Бугремель не уживались вместе. И, подумав про себя, не является ли этот старый селадон любовником в отставке и не держит ли он в руке мстительного кинжала, он попятился назад.

– Что вам угодно от меня?

– Не бойтесь мсье… Я ничего не сделаю вам… Я только хотел вам сказать, что не Шарлотта взяла ваш бумажник, а я….

– Что?..

– Да мсье… Вы не должны сердиться на нее… Я спрятался под кроватью и сделал это… Я хотел признаться вам, потому что этот скверный поступок гложет мое сердце, и я был бы очень, несчастен если бы не признался вам.

Мсье Бугремель не был храбр, но он был недоверчив. Он жестом отпустил Проспера и задумался над своим приключением.

Он дрожал при мысли о страхе, который испытал бы, если бы увидел ночью человека, вылезающего из-под его кровати. Он подумал также, что лукавство женщин превосходит всякое воображение и представил себе множество гипотез, объясняющих присутствие этого шестидесятилетнего старика в квартире Шарлотты. Какая-нибудь мерзкая тайна, быть может, даже преступление, соединяет эти два существа… Итак, он направился к себе в гостиницу и нацарапал записку, которую велел отослать с посыльным.

Дорогой друг мой!

Моя доверчивость имеет границы и великодушие свои пределы. Вы хорошо мне отплатили. Поэтому было бы излишне прилагать к этой записке какую-нибудь драгоценность. Прощайте.

Адольф Бугремель.

Когда Шарлотта получила эту записку, улыбка показалась на ее губах. Она перечла ее три раза, но ничего в ней не поняла.

VI

Прошло три года. На отрывном листке кафешантанного календаря можно было бы прочесть:

«В 1920 году, в этот день, 4-го июня, мсье Проспер выиграл свою первую партию в рамс в привокзальном кафе Мотан Бри… Восход солнца: 5 часов 16 минут. Луна: первая четверть».

Было без десяти минут двенадцать часов ночи. Два человека в помятых фетровых шляпах ходили взад и вперед по площади Оперы. Один был блондин, худой, еще молодой. Другой седой сгорбленный, уже старик. Они не замышляли какого-нибудь преступления, которое потом дало бы тему для газетного фельетона. Они довольствовались тем, что быстро мерили взглядом проходивших мимо людей. Это были два проводника, не зарегистрированные, однако, в официальных агентствах. Это были Проспер и господин Ооствельде. После бесчисленных приключений Проспер сделался гидом иностранцев, желающих проникнуть ночью в тайные места большого города. Теперь он потерял всякие остатки стыда и самоуважения. Его прежние принципы были выкорчеваны туманными ночами, и его достоинство рассеяно предрассветными злыми ветрами. Он соединился теперь с вышедшим из тюрьмы бельгийцем, Жаном Франсуа Ооствельде, он же – Жан-Жан, он же флажолет, и оба они выслеживали по вечерам праздношатающихся иностранцев, чтобы вытянуть от них под влиянием спиртных напитков доллар, пезету или флорин.

Ооствельде остановился перед «Кафе Мира» закурить папиросу и окинул взглядом проходившую толпу.

– Посмотри на этих телят, которые ползут так, как будто им поставили клизму! – сказал он Просперу. – Ах, чтоб их всех черт побрал!.. Теперь уже больше не умеют веселиться в Париже, мой бедный старичок… Крышка нашей профессии…

– Я вытянул третьего дня тридцать франков у одного англичанина, которому хотелось осмотреть центральный рынок. Вчера вечером, ничего… Сегодня тоже самое. Просто противно становится работать.

Какой-то англосакс прошел мимо него. Он шепнул ему:

– Want a nice girl, sir?.. Want me to shovy you round the most exuting places? [(анг.) Хотите хорошенькую девчонку, сэр?.. Хотите, чтобы я вам показал самые интересные места?]

Но англичанин отстранил его сильной рукой и пробормотал:

– Get out… [(анг.) Проваливай… ]

Ооствельде посмотрел ему вслед и процедил сквозь зубы:

– Собачья морда… холера… – и вернулся к Просперу, показывавшему высокому мужчине в смокинге прозрачные карточки. Он объяснял:

– Вы берете ее вот так, мсье… Помещаете над электрическим карманным фонариком, затем двигаете карточку вот так, взад и вперед… Потом одним движением берете женщину за талию и получается полная иллюзия… Вы видите?..

Проспер старался вертеть карточку перед глазами высокого спокойного человека, молча смотревшего на него. Ооствельде явился к нему на помощь и дополнил его объяснения. В конце концов толстый спокойный человек поднес руку к своему карману.

– Только пять франков… – сказал обнадеженный Проспер. – За три – двенадцать франков. Прикажете дать три штуки?

Но спокойный человек вынул из кармана зубочистку, посмотрел на обоих проводников и, жалостливо вздохнув, ушел, пожимая плечами.

Разочарованный Проспер потушил свой маленький электрический фонарик, а взбешенный Ооствельде, крикнул вполголоса:

– Проваливай, гадина!

И заключил:

– Вот какие они все, Проспер… Говорю тебе, не умеют больше веселиться в Париже…

Они долго бродили эту теплую ночь. Гуляющих становилось все меньше. Кафе закрывали свои витрины. Две проститутки, ходившие взад и вперед от площади Оперы до площади Мадлены, обратились к ним мимоходом:

– Ну, как дела?

Проспер покачал головой, а Ооствельде сердито швырнул окурок в киоск.

– Хорошо… хорошо… Они не в духе, – сказала крупная блондинка. – Они, как видно, поели не совсем свежей рыбы… Идем, Полина.

И они удалились при ярком свете дуговых фонарей, постукивая каблуками. Вдруг Проспер заметил великолепный автомобиль, остановившийся на углу улицы Скриба. В автомобиле сидела женщина,