Рохля Несчастливчик – первый пулинский путешественник - Август Лок

Не договорив, путешественник швырнул в нечисть сухарем, не попал, плюнул и принялся складывать в сумку остатки провианта.

— Нет, ну совсем обнаглели уже! Сначала куриц крадут, потом божьих коровок на водопое топят, на площадях ржут, — ворчал хоблин, рисуя в воображении сотню хохочущих кикимор на дюжине площадей. — а теперь работу предлагают?

Осел, чувствуя настроение нового хозяина, зашелся противным криком и бодрым шагом направился к лесу, Несчастливчик еле за ним поспевал. Уже у самых деревьев парочку настиг отчаянный писклявый вопль:

— Я ще-е-едро заплачу-у-у!

Эшши остановился и поковырял пальцем в ухе, выковыривая остатки застрявшего звука, но оборачиваться не спешил, всем своим видом демонстрируя: он стоит потому что оглох, а не потому что ему действительно интересно.

— Кла-а-ад хо-о-очешь? Гер-о-ою де-е-еньги нужны-ы-ы.

Вот теперь можно было слегка повернуть голову, мол, продолжай, конечно, но я пока не слишком впечатлен.

— Зде-е-есь побли-и-изости разбо-о-ойники мешо-о-очек закопа-а-али, а в не-е-ем моне-е-еты. Мно-о-ого! — искушала нечисть, почувствовав, что рыбка клюнула.

— Что делать надо? — буркнул хоблин себе под нос, не сомневаясь, что наглая болотная жительница его услышит.

— Подойди-и-и, расскажу-у-у.

— Так рассказывай. К тебе только подойди, сразу в утопленники запишешь.

— Труси-и-ишка! — прошипела кикимора и премерзко захихикала.

Такого Эшши спустить не мог. Один раз перед нечистью опозоришься — нигде житья не будет. Как потом призраков да гулей по буеракам гонять? Засмеют только. Покусав губу и поиграв ушами, путешественник выбрал риск вместо позора. Но веревку в кармане перехватил поудобнее, мало ли что?

— Ну? — буркнул хоблин, выбрав место у самой кромки воды и прикинув дерево, к которому будет сподручно привязывать чешуйчатую гадину.

— Ты вере-е-евочку заговоре-е-енную пода-а-альше убери-и-и, а?

— Нет. Говори или я ухожу.

Кикимора помялась, пофыркала, показала клыки и, наконец впустую исчерпав весь арсенал угрожающих рож, вздохнула и рассказала о произошедшей с ней трагедии.

За три дня до страннолетия Рохли Несчастливчика на вверенную болотной нечисти территорию коварно пробрались неизвестные нарушители и превратили маленькое вонючее озерцо в прекраснейший и чистейший водоем. Лягушек переловили и переселили (а может, и съели), тину сачками повытащили, а камыши безбожно подстригли. И если с первым пунктом зеленомордая еще могла смириться, то варварское отношение бандитов к взлелеянным ей растениям серпом прошлось по маленькому сдвоенному сердечку.

Эшши недоверчиво окинул взглядом откровенно заболоченный пейзаж и задал на удивление разумный для хоблина вопрос:

— А чего тогда у тебя тут такое творится?

— Поворожи-и-ила, — призналась кикимора и принялась ругаться: — Га-а-ады граблеру-у-укие! Мздрю-ю-юки малохо-о-ольные! Одни-и-ин раз натвори-и-или — ла-а-адно, второ-о-ой — уже ху-у-уже, но тре-е-етий-то заче-е-ем?! И четве-е-ертый… И бу-у-удет пя-я-ятый, коли ты не помо-о-ожешь!

— Так это каждую ночь происходит? — сообразил путешественник и неожиданно для себя самого ощутил искреннюю жалость к нечисти. — А чем я тебе помочь-то могу? Чай не сторож, а так. Если это кто из хоблинов творит…

— Не хо-о-облины, э-э-эльфы.

— Ну тогда тем более! — отрезал Рохля и развернулся, чтобы уйти. — Они ж даже не нечисть, так, мелкие вредители.

— Как некта-а-ара напью-у-утся, така-а-ая не-е-ечисть!

Эшши не снизошел до ответа, только хмыкнул и направился к жующему повод ослику. Далось ему это золото, с эльфами лучше не связываться, те еще прохиндеи!

— Два-а-а сундука-а-а! — заверещала кикимора, окончательно решив проблему хоблинской нерешительности.

* * *

Искать эльфов при свете дня — дело почти безнадежное. Их зеленые костюмчики сливаются с кронами деревьев, а маленькие желтые огоньки, которые так хорошо заметны ночью, слишком похожи на солнечных зайчиков и блики росы. А потому оставалось только устроиться поудобнее на окраине зачарованной рощи и терпеливо дожидаться сумерек.

Эшши Рох, как и любой хоблин его возраста, не славился своим терпением. Скорее уж наоборот. А потому принялся от скуки мастерить сачок, которым с наступлением темноты наловит как можно больше эльфов, чтобы было, кого расспросить об учиненных на озере безобразиях. Ослик целеустремленно обгладывал кору дерева слюм, сладкую и настолько душистую, что по сравнению с ней трава под копытами вовсе казалась несъедобной. А Рохля Несчастливчик выкручивал гибкие прутья, сворачивал их кольцом и связывал надерганными из заговоренной веревки нитями.

К обеду вышло целых восемь отличных, прочных и даже чуть-чуть заколдованных колец. Зачем так много? Нет, он не планировал превратить их все в сачки и бегать, растопырив руки и зажав между пальцами по четыре ловчих устройства. Несколько штук можно было превратить в ловушки, парочку отложить как запасные, на случай, если вредные эльфы порвут или сломают то, чем их будут ловить, и только оставшиеся два — снабдить ручками и сеткой из тех же заговоренных нитей.

Работа это была кропотливая и утомительная, но спорилась быстро, и к часу хоблинского медопития всё было готово, и Эшши растянулся на траве, расслабляя затекшую спину и натруженные руки. И сам не заметил, как задремал.

Снилось ему что-то упоительно прекрасное. То ли пение гарпий под светом луны, то ли воцарение на троне великанов, то ли… Впрочем, это не важно, Рохля все равно ничего конкретного не запомнил. А вот что он запомнил на всю оставшуюся жизнь — это щекотное и страшное одновременно ощущение заползшего в ухо жука.

— А-а-а! — заорал путешественник, не оценивший столь оригинального способа разбудить задремавшего хоблина.

— А-а-а! — запищали, разбегаясь-разлетаясь маленькие человечки в зеленых костюмчиках.

— И-а-а! — внес свою лепту обрадованный веселой суетой ослик.

Эшши Рох схватил лежащий под рукой сачок, подскочил и принялся вслепую им размахивать, так как углядеть безобразников в траве было почти невозможно. Разумеется, безрезультатно. Только раззадорил эльфов, судя по звукам, просто покатывающихся со смеху.

— Ну погодите у меня! — рявкнул напоследок Рохля, погрозил невидимкам кулаком и, со злорадством отметив, что солнце близится к горизонту, принялся готовиться к ночной охоте.

Рытье ям-ловушек на глазах у потенциальной добычи может показаться делом глупым и недальновидным, но самомнение и высокомерие маленького народца настолько велики, что всерьез опасность попасться никто из них даже не рассматривает. А потому и запоминать расположение едва прикрытых эльфоловок не станут. Зато похихикать над нерадивым охотником, придумывая очередные пакости, — это всегда пожалуйста.

Когда опушка окончательно превратилась в хитроумный капкан, а вечерний туман заструился над самой землей, обгоняя наступающие сумерки, путешественник залег за кустом, высматривая долгожданные желтые огоньки.

Первыми всегда загорались те, что в высокой траве под деревьями. Света туда и днем попадало не слишком много, а едва начинался вечер, и эльфы — большие любители танцев, азартных игр и других, еще менее достойных, развлечений, зажигали фонарики. Эшши, однако, не торопился повторять размахивание грозным сачком, подозревая, что если и в этот раз никого не