Двенадцать детей Парижа - Тим Уиллокс

– Карла, если ты останешься здесь, то вы с Ампаро выживете, – попытался все-таки уговорить жену Матиас.

– Знаю, – кивнула она. – Но все, что ты сделал, было не ради того, чтобы мы остались живы. Для этого ты был нам не нужен. Мы сами справлялись. Ты сделал это, чтобы быть со мной. С нами.

Тангейзер окинул взглядом огромное пространство собора, этого корабля, который построили люди, обладавшие знанием. Сокровенные тайны, вплетенные в его ткань и соединившиеся с таинственным дымом и колеблющимся пламенем сотен свечей, наполнили его первобытным знанием, воплощением которого и являлся этот собор. Знанием чистого хаоса, во всем его ужасе и красоте. Бытие и есть хаос. Влажный путь и Сухой путь[30]одновременно. Кровь и вода, камень и стекло, красное и белое, знание и невежество, правда и ложь. Христос и Сатана, месса и Великое делание[31]– всё это соединяется здесь, в Нотр-Дам де Пари, сверкая и переливаясь в его священном тигле.

Тем не менее металл, который может выплавиться из руды их душ, можно проверить только в процессе литья. Вещество, рожденное в тигле, всегда является предметом сомнений, и хаос – это его суть. Уверенным можно быть только в одном: личность превратится в бесполезный шлак, если ее не испытать. В сплаве могут присутствовать и скорбные песни, и жертвы, и грехи, которым нет числа, но кто мог предсказать, что древесный уголь превращает железо в сталь? Сомнения и загадки можно разрешить лишь с помощью тигля – опустошив его. Хаос вечен и включает в себя всё.

– Я оставила Ампаро на крыше с нищей девчонкой, – сказала Карла. – Девчонкой, которая утром угрожала убить моего ребенка, тогда еще находившегося у меня в утробе. И вот мы здесь. И ты здесь, с нами. Ты нас не оставишь, потому что мы не оставим тебя.

– Я люблю тебя, – сказал Тангейзер.

Итальянка погладила его заросшую щетиной щеку.

– Юсти, проводи Мышек к повозке. Опусти один борт и положи матрас, – сказал Матиас поляку.

Потом он увидел Гуго, который прижимал к груди виолу Карлы.

– Гуго, а ты проводи Инфанта, – попросил рыцарь.

– Я ни за что не лягу, – заявил Гриманд. – Не надейся.

– Эстель, покажи Паскаль, где мое оружие. Принесите его. И лампу тоже, – не отвечая ему, распорядился госпитальер.

Проходя мимо, король Кокейна повернул безглазое лицо к Тангейзеру:

– Кажется, ты хвастался, что приведешь нас к воротам Сент-Дени. – Его улыбка вселяла ужас. – Или мне найти священника?

Его смех эхом отразился под сводами собора.

– Карла, держи крепче нашего соловья, – сказал Матиас жене.

Левой рукой он обхватил бедра Карлы и взял ее на руки. Она прижалась головой к его груди. Ребенок у нее на руках спал.

– Значит, к Огню, – сказала женщина.

– Хороший муж знает, когда делать то, что ему говорят, – усмехнулся рыцарь.

Карла засмеялась, но тут же поморщилась от боли.

– Тебе удобно? – забеспокоился ее супруг.

– Будет удобно, если ты перестанешь меня смешить и будешь делать то, что тебе говорят.

– Постараюсь.

– Отвези нас домой.

Матиас понес жену к дверям.

– Грегуар сказал, что Гуго проследил за тобой до собора. Что случилось с твоим сопровождающим? – спросил он у нее.

– Лейтенантом Бонне?

Это имя тут же вызвало в памяти Тангейзера мерзкого коротышку, упавшего с бочки.

– Не знаю, – ответила итальянка. – Я сказала ему, что больше в нем не нуждаюсь.

Бонне сразу узнает его. Один из немногих. Если он бросил свой пост, чтобы проводить Карлу, то ему придется сразу же доложить капитану Гарнье и объясниться. У Гарнье есть заботы поважнее, чем молящаяся в соборе малознакомая женщина. Однако Бонне мог видеть Матиаса. Уходя, он мог изнутри заметить рыцаря в дверном проеме – до или после того, как он убил охрану. Матиас не обыскивал все укромные уголки собора. А Бонне отказался пропустить его через Малый мост, несмотря на присутствие Фроже. Прежде чем отправиться к Гарнье на Гревскую площадь, Бонне мог отдать распоряжения милиции на мостах.

В дверях Тангейзер догнал Гуго, который вел Гриманда.

– Гуго, ты видел, как уходил человек, сопровождавший Карлу? – спросил он.

– Нет. Я же пошел за повозкой, ведь так?

Площадь перед собором была пуста.

Тангейзер посадил жену на матрас в повозке.

– Ложись у борта и лежи так. По крайней мере, пока мы не проедем Мельничный мост, – сказал он, и графиня легла на бок, спиной к борту. – Паскаль, Мышки и Юсти, вы тоже должны лечь. Юсти, положи стальную кирасу между Карлой и бортом.

Когда все устроились в повозке, Тангейзер закрепил борт.

– А мне вперед или назад? – спросил Гриманд.

Иоаннит положил лук Алтана и взял тот, что раньше принадлежал Фроже.

– Назад, – ответил он. – На этот раз я поеду верхом. Эстель, дай мне арбалет и три стрелы.

Со вздохом Тангейзер окинул взглядом свой отряд. Женщина, семеро детей и два младенца.

Малыша Кристьена под повозкой вырвало.

– Наш драматург остается. Кто хочет его убить? – поинтересовался Матиас.

Гриманд соскочил с повозки.

– Скажи, что ты видишь. Опиши мне его, – попросил он рыцаря.

Тот отступил на шаг, чтобы лучше видеть.

Кристьен висел между передними колесами на веревке, обвязанной вокруг его груди.

– Он голый от подмышек и ниже, – стал рассказывать иоаннит. – Камни проделали рваные раны на его ногах и животе. Кровь сочится сквозь уличную грязь, которой он покрыт с головы до ног. В паху у него торчит кость какого-то животного. Лицо тоже ободрано. Нос, губы, зубы…

Тангейзер поднял голову и встретился взглядом с Карлой. Он не знал, что она увидела в его глазах.

И не мог понять ее взгляда.

Он повернулся к Инфанту, лицо которого было таким же загадочным.

Тренькнула тетива арбалета.

Пикар дернулся. Его последний крик разнесся по Паперти вместе с содержимым желудка. Он повис на веревке, словно кусок кровяной колбасы, которую собирались поджарить.

– Думаю, я попала ему прямо в зад! – послышался голос Ля Россы.

Гриманд рассмеялся – в этом звуке отцовская гордость соединялась с откровенной жестокостью.

Эстель, сидевшая на корточках между задних колес, встала.