Красный сфинкс - Александр Дюма

Таким образом, король дал герцогу слово устами своего министра.

Ответ Ришелье был не менее четким, чем просьбы герцога; озадаченный Виктор Амедей попросил несколько дней, чтобы передать ответ своему отцу.

Три дня спустя принц вернулся в Буссолено и сказал:

— У моего отца есть все основания опасаться, что мой шурин Людовик может пойти на соглашение с испанским королем, как только начнется война. Благоразумие не позволяет моему отцу объявить себя союзником Франции, если ему определенно не пообещают сложить оружие только после победы над миланцами.

В ответ Ришелье сослался на Сузский договор.

Виктор Амедей снова попросил разрешения съездить к отцу; вернувшись, он заявил, что герцог готов выполнить соглашение при условии, что ему оставят десять тысяч пехотинцев и тысячу лошадей, означенных в Сузском договоре, а также позволят выступить против Генуэзской республики и разгромить ее, прежде чем браться за другие дела.

— Это ваше последнее слово? — спросил кардинал.

— Да, монсеньер, — ответил Виктор Амедей.

Ришелье дважды позвонил в колокольчик. Появился Латиль.

Кардинал сделал ему знак подойти ближе и тихо сказал:

— Принц собирается уходить; спуститесь вниз и распорядитесь, чтобы никто не оказывал ему воинских почестей.

Латиль поклонился и вышел; Ришелье позвал его, зная, что отданный ему приказ будет точно исполнен.

— Принц, — сказал кардинал Виктору Амедею, — я проявлял от имени короля, моего повелителя, к герцогу Савойскому то почтение, с каким король Франции должен относиться не просто к монарху, а к своему дяде; король всегда оказывал вашему высочеству знаки уважения, подобающие зятю, мужу его сестры; однако я полагаю, что дальнейшие колебания были бы равносильны измене моему долгу министра и главнокомандующего, и его величество считает, что я должен строго наказать герцога Савойского за оскорбление, нанесенное ему, ибо герцог очень часто нарушает свои обязательства, и, главное, причиняет французской армии неудобства, способные повлечь за собой ее гибель. Начиная с сегодняшнего дня, семнадцатого марта (с этими словами кардинал достал часы и посмотрел на циферблат), — итак, начиная с сегодняшнего дня, семнадцатого марта, с шести часов сорока пяти минут пополудни Франция находится в состоянии войны с Савойей. Берегитесь! Мы тоже будем соблюдать осторожность!

Кардинал поклонился принцу и вышел.

Двое часовых с алебардами на плече охраняли дверь в кабинет кардинала.

Когда Виктор Амедей проходил мимо, ни один из них, казалось, не обратил внимания на принца; оба продолжали спокойно прогуливаться и держали алебарды в том же положении.

— О! — пробормотал Виктор Амедей, — неужели они делают это по приказу, чтобы меня унизить?

Принц все еще сомневался, но, когда он покидал дворец, у него уже не осталось в этом никаких сомнений.

Как только Виктор Амедей ушел, кардинал пригласил к себе графа де Море, герцога де Монморанси, а также маршалов де Креки, де ла Форса и де Шомберга, обрисовал им ситуацию и стал с ними совещаться.

Все пришли к заключению, что, раз уж кардинал вытряхнул из-под полы своей сутаны войну, то следует воевать!

Ришелье отпустил всех с наказом приготовиться к завтрашнему походу и попросил Монморанси задержаться.

Оставшись с герцогом наедине, кардинал спросил:

— Герцог, вы хотите стать завтра коннетаблем?

Глаза Монморанси загорелись.

— Монсеньер, — ответил он, — судя по тому, как ваше высокопреосвященство мне это предлагает, я боюсь, что вы собираетесь попросить у меня чего-то невозможного.

— Напротив, нет ничего проще. Мы объявили герцогу Савойскому войну. Через два часа его известят об этом; он находится в замке Риволи. Возьмите пятьдесят всадников на хороших лошадях, окружите замок, захватите герцога и его сына в плен и доставьте их сюда. Когда они окажутся здесь, мы сможем добиться от них всего, чего пожелаем, и пленники будут рады пройти под нашим Кавдинским игом.

— Монсеньер, — отвечал Монморанси с поклоном, — неделю назад я гостил в замке Риволи в качестве вашего посланника. Я не смогу вернуться туда как предатель и враг.

Кардинал посмотрел на герцога и произнес:

— Вы правы, такие вещи впору предлагать какому-нибудь капитану, а отнюдь не Монморанси. К тому же у меня есть под рукой один храбрец. Я буду помнить о вашем отказе, любезный герцог, и буду вам за это признателен, но забудьте о том, что я вам предлагал.

Монморанси поклонился и вышел.

— Я ошибся, — задумчиво произнес кардинал, — привычка пользоваться людьми порождает в нас презрение, которое мы распространяем чересчур на многих.

Затем, дважды позвонив в колокольчик, он позвал:

— Этьенн! Этьенн!

Тут же появился Латиль.

— Знаешь ли ты замок Риволи? — спросил кардинал.

— Тот, что расположен на расстоянии одного льё от Турина?

— Да. Сейчас там живет герцог Савойский с сыном.

Латиль улыбнулся.

— Тебе предстоит одно дело, — продолжал кардинал.

— Какое?

— Надо похитить обоих. Ты за это возьмешься?

— Еще бы!

— Сколько людей тебе потребуется?

— Пятьдесят хорошо вооруженных всадников. Выбери себе помощников и лошадей сам; в случае успеха вас ждет награда: пятьдесят тысяч ливров солдатам и двадцать пять тысяч тебе.

— Я бы почел за честь сделать это и так, но если ваше высокопреосвященство непременно желает прибавить к своему поручению нечто существенное, я готов отправиться, куда он захочет.

— Ступай, мой дорогой Латиль, и помни: я заранее убежден, что, если у тебя ничего не выйдет, это случится не по твоей вине.

— На все Божья воля, монсеньер!

Латиль направился к двери, а затем, обернувшись, спросил:

— Рассказывал ли монсеньер кому-нибудь о своем плане, прежде чем поделиться им со мной?

— Только одному человеку.

— Черт побери, это лишает нас половины шансов на успех!

Ришелье нахмурился и воскликнул:

— О! Он имел право отказаться, но выдать нас — это уж слишком!

Затем он сказал, обращаясь к Латилю:

— В любом случае, поезжай, и, если ты потерпишь неудачу, что ж, я буду сетовать вовсе не на тебя.

Десять минут спустя небольшой отряд из пятидесяти всадников во главе с Этьенном Латилем проскакал под окнами кардинала, который смотрел им вслед, приподняв решетчатые ставни.