Двенадцать детей Парижа - Тим Уиллокс

Он справится и без глаз. В Париже, и особенно во Дворах, после наступления темноты – а это время составляло большой кусок его жизни – глаза все равно были почти бесполезны. Ноздри тоже не были ему особо нужны – из-за вечного зловония, а теперь еще и из-за запаха собственных сожженных глазниц. В темноте во Дворах требовалось шестое чувство. У Гриманда это чувство всегда было острым как бритва – в противном случае он давно был бы уже мертв. Сегодня оно притуплялось болью. Но не болью от ран, полученных при падении с крыши. Их он почти не чувствовал. Болью от ожогов. Эта боль не имела фокуса, постоянно перемещаясь и ни на секунду не затихая. Она сосредоточилась не в одном месте, а сразу в нескольких, жгла, шептала и ревела. Эта боль была повсюду, но на нее невозможно было указать, чтобы взять в кольцо и нейтрализовать, как дыру в ноге. Пламя боли окружало голову и пожирало все внутри, словно бушевало в гигантской стеклянной бутыли, горлышко которой было заткнуто пробкой. Он мог питаться болью, она была смыслом его существования. А кроме того, Гриманда мучила не только физическая боль. И ему нужен был еще один камень бессмертия.

Он был обязан сыграть свою роль.

Эту роль Гриманд видел даже сквозь пламя боли. Карты, разложенные матерью, стояли у него перед глазами. Он уже не Повешенный, предавший самого себя. И не голубь, участвующий в представлении Фокусника. Теперь он Безумец, стоящий на осыпающемся краю бездны, скованный одновременно началом и концом, знающий все и не знающий ничего, в тряпье, с посохом в руке и двумя красивыми перьями в волосах. Ему не нужны чувства. Достаточно просто быть. И следовать путем, который диктует сердце.

Огромные ступни короля Кокейна были преимуществом. Он ставил их так, словно хотел пробить дыры в земной коре, медленно и уверенно, и чувствуя, как протестует земля, полностью переносил вес тела на одну ногу, прежде чем шагнуть другой. Каждый шаг левой ногой сопровождался упором в землю острия пики, которую он держал в левой руке. Это казалось естественным. Так он не упадет.

На плечах он нес два маленьких чуда, две самые драгоценные души во вселенной – такие легкие, что Гриманд почти не чувствовал их веса. Звезду, которая указывала ему путь, и Безумца. Крошечного Безумца, тоже балансировавшего на краю бездны, где конец соединяется с началом, знающего все и не знающего ничего. Король воров чувствовал биение маленького храброго сердца новорожденной у себя на затылке, а его собственное огромное сердце с силой ударяло в ребра. Как странно. Как чудесно. Никогда еще ему не приходилось идти такими тропами…

Правое ухо Инфанта вдруг резко дернули.

– Поворачиваем на юг, – сказала ему Эстель.

– На юг. Хорошо. Прямо в пасть врага.

Гриманд остановился и повернулся. Он не упадет. Потом он вновь пошел, громко топая и пронзая пикой землю. Почва под ногами здесь была ровнее и имела небольшой уклон. Они покинули Дворы и теперь шли параллельно Сен-Дени. Поймав ногу Эстель, болтавшуюся у его груди, Инфант сжал ее щиколотку:

– Как там дела?

– На дороге перед нами мертвые тела, – стала рассказывать Ля Росса. – Наверное, гугеноты. Танзер оттаскивает их в сторону. Грегуар! Пусть Гриманд держится за твое плечо, пока мы не пройдем.

Король Кокейна почувствовал, как девочка шлепнула по его левой руке, отпустил ее ногу и протянул ладонь. Пальцы мальчика сжали – сильнее, чем он ожидал, – его руку и положили ее на худое плечо.