Детство Ромашки - Виктор Иванович Петров

Решили Серегу не будить. Распрягли лошадей, привязали их к задку фургона и направились к.костру.

Парнишка, накрыв плечи мешком, сидел на охапке соломы и, приложив ладонь к бровям, рассматривал нас по очереди. Курносый, конопатый, а глаза темные и как буравчики.

Осинские? — спросил он.

Нет, не осинские,— ответил дедушка.

Отколешние же?

Из Балакова.

У-у, издалека! — Выхватив из-под себя горсть соломы, парнишка бросил ее на костер.— У вас чего есть? — поднял он лицо к дедушке.

Как — чего?

Ну, соль у вас там есть ай, как у нас, пропала? Мы прямо бедуем без соли да без гасу. От коптюшек уж пять дворов погорело. Поп молебны поет, а толку нету.

А ты какого села житель? — присаживаясь возле костра, спросил дедушка.

Да тут неподалечку. Еремеевские мы будем.

Чего же тут ночью оказался?

Сетки ставлю. Карасей да раков ловлю.

Раков? — удивился дедушка.

Ага. Лавочник наш сильно раков уважает. Я их ему на гас меняю. Ведро наловлю, он мне шкалик гасу за него. А поп — карасей. Карасей я ему на соль меняю. Ну и скупой он, прямо несказанный! Надысь ему вон энтаких карасищев отнес, в две ладони шириной. Восемь штук один в один, а он горстку сольцы набрал и выносит. Я было назад у него карасей встребовал, да он как рявкнет, ровно верблюд! И когда только его с лавочником революция настигнет! Егор Панков сулит им крышеи устроить, а ничего у него не получается.

Кто же он, Панков-то? — поинтересовался дедушка.

Да наш сосед. С войны пришел. Да разве он их пересилит? Они всю революцию захватили. Лавочник лавку прикрыл и вроде за десятского на селе, а его зять от волости начальник. И все у них: и соль, и гас, и нитки.

Плохие у вас дела,— сказал дедушка, поднимаясь и отходя к фургону.

Плохие,— согласился парнишка.— А у нас с маманей и совсем никудышные. Тятяшка с войны пришел газами отравленный, гляди-ка, вот-вот умрет, а у маманьки грыжа вон какая. Спасибо, я на ногах, а то бы гибельная гибель...

Дедушка вернулся с объемистой сумочкой.

Тебя как зовут-то, паренек?

Ефимкой. А что?

Нет ли у тебя, Ефим, посудинки какой?

Зачем? — недоуменно спросил он.

Да вот хочу тебе сольцы одолжить.

У Ефимки вытянулось лицо, глаза расширились и остановились. Вскочив, он исчез в черноте ночи. Появился минуты через две и поставил перед дедушкой прокопченный солдатский котелок.

Дедушка перехватил пальцами сумочку на половине и почти до краев наполнил котелок солью.

—Вот так-то, Ефим,— сказал он и, завязывая сумочку, вернулся к фургону.

Ефим рывком опустился на колени и, так же недоуменно глядя на меня, как минуту назад смотрел на дедушку, вздрагивающим полушепотом спросил:

—Вы кто?

Я не успел ответить, как он проворно закрестился, радостно глядя на меня, и замахал ладонями:

—Не говори, знаю! Вы — святое видение мне. Вы и ма-маньке однова виделись.

Сколько я ни говорил ему, что мы люди и едем из Бала-кова по делам, он тряс головой и счастливо смеялся.

—Да на, пощупай меня! — не выдержал я, протягивая ему РУку.

Он по-прежнему отмахивался и, перебежав на ту сторону костра, прошептал:

Знаю. И старик на апостола похожий. У нас в церкви на правом клиросе такой же нарисованный.

А что, Ефим,— вернувшись, обратился к нему дедушка,— не укажешь ли ты нам тут местечко потравянистей, чтоб коней попасти?

А тут вот! — с живостью откликнулся он.— Айдате, я покажу. Недалечко. По отножине прудовой пырей — вот, по коленки, и густючий. А может, вам сена? У меня есть, я уж три копны нажал. Свежее. Я враз припру! — И он мгновенно пропал за кругом света от костра.

Я еще не успел рассказать дедушке, за кого нас принял Ефимка, как он появился, волоча на мешке кучу сена.

Берите, а я еще приволоку.

Хватит, хватит! Спасибо!

—Ой, чай, вам спасибо! Я теперь житель! Я на соль-то и новую сетку достану, и тятяшке табачку раздобуду.

Мы с дедушкой задали саврасым сена и вернулись к костру. Ефим сидел задумчивый и, не мигая, смотрел на огонь. Дедушка набил трубку, достал из костра уголек, закурил и, прокашлявшись, сказал:

—Тишина-то какая добрая!

—А я вас обманул,— закрывая лицо рукавом, робко сказал Ефимка.

Как же ты нас обманул? — спросил дедушка.

А меня не Ефимкой зовут.

Не Ефимкой? А как же?

—Путой меня зовут,— совсем тихо и обиженно протянул он.

Я никогда не слышал такого имени и с недоумением смотрел на дедушку. У него медленно опускались мохнатые брови. Помолчав, он вздохнул:

Да, имя для человека неподходящее. Кто же тебе его дал?

А поп наш. У нас этих Путов — через двор. За хорошее имя он рублевку берет, а у кого рублевки нет, крестит Путой, и все. Ты бы, дедушка, передал богу: нехорошо, чай, так-то.

Передам, Ефимка, будь в надежде,— уверенно заявил дедушка.— А ты вот мой совет послушай. Как только лавоч-никова зятя из старших протурят и Егор Панков на его место станет, пойди к нему и скажи: «Не хочу быть Путой, хочу Ефимом». И вот чего еще...— Дедушка сходил к фургону и принес газету.— Вот, передай Панкову. Гляди, другому не отдай, а то так Путой и останешься. Спросит, кто дал, отвечай: старик вот с такой бородищей!..

А я знаю, как сказать, знаю!..— обрадованно воскликнул Ефимка.

Нет, не знаешь,— перебил его дедушка.— Мы революцию развозим. Вот как скажешь Панкову.

А-а-а!—длинно выдохнул Ефимка и, торопливо вскочив, предложил: — Давайте уху стряпать! У меня в садке пять карасей вон каких!

Нет, Ефим, то дело длинное. Заря скоро. Расскажи-ка лучше про свою Еремеевку. Как там люди живут?

А кто знает как...— безразлично произнес он и вдруг, махнув обеими руками, воскликнул: — Плохо живут! — и заново принялся пересказывать, как Панков сражается с лавочником, с его зятем и попом.— Мой тятяшка с Егором-то заодно, да ему невмоготу. Три шага шагнет и задыхается. А тут еще поп пришел к нам прямо в избу и крест на него поднял. «Прокляну, кричит, ежели ты с Егором вязаться станешь! Заживо упокойную тебе пропою». Тятяня-то ему в бороду плюнул, а мамка без памяти хлястнулась и доси