Бог располагает! - Александр Дюма

Однако он был не из тех, кого легко обескуражить. Он продолжал искать себе единомышленников.

Во время этих поисков он в конце концов повстречал одного из тех повстанцев, что сражались с ним бок о бок во время осады ратуши и взятия Тюильри.

— Что вы скажете по поводу происходящего? — спросил он его.

— Скажу, — отвечал повстанец, — что у нас украли нашу победу.

— Отлично! Хоть один человек нашелся! — вскричал Самуил. — Так что, неужели мы позволим нас провести?

— Только не я, по крайней мере, — сказал тот.

— И не я, — подхватил Самуил. — И что же вы рассчитываете предпринять?

— В данную минуту ничего. Народ верит Лафайету. Мы останемся без головы, если решимся посягнуть на этот доблестный призрак. Но надо быть наготове. Комиссия, засевшая в ратуше, наверняка примет какие-нибудь такие решения, что у народа откроются глаза. Тут-то мы и найдем поддержку. Тогда придет наш черед действовать, и действовать жестко.

— Хорошо, — сказал Самуил. — Где мы встретимся?

— На улице Перль, номер четыре. У Жака Гренье.

— Договорились.

Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Самуил попробовал отыскать еще кого-нибудь из своих недавних собратьев по оружию, но его усилия были напрасны. Зрелище единодушного доверия, с которым Париж встречал самое имя Лафайета, наполняло его сердце безмерной горечью.

«Лгут монеты в сто су! Бог не хранит Францию, — думал он. — Но, — ах ты черт! — что если он сохранит Юлиуса? Стоит революции провалиться, и у меня опять пропадет нужда в его экю. Что мне тогда с ними делать? Стало быть, я стану добродетельным наперекор собственному желанию? Ну, пока надо подумать, как бы убить время. Не заглянуть ли к Лаффиту? Но для начала не мешает перекусить».

Он зашел в первый ресторан, который оказался открытым, и пообедал, так как со вчерашнего вечера у него не было во рту ни кусочка хлеба.

Уже начинало смеркаться, когда Самуил вошел в особняк Лаффита.

Внутри толпился народ. Все депутаты-либералы собрались здесь.

Ждали ответа герцога Орлеанского, которому было только что послано предложение стать главным наместником королевства.

Утром г-н Тьер уже ездил в Нёйи, но герцога Орлеанского он там не застал.

Еще 26-го герцог покинул дворец и в поисках безопасного приюта поспешил в Ренси.

Уступив настояниям г-на Тьера, герцогиня Орлеанская отправила графа де Монтескью к своему супругу с просьбой вернуться. Графу стоило немалого труда уговорить его, но в конце концов герцог Орлеанский дал себя уломать, и г-н де Монтескью двинулся в путь первым, успев увидеть, как герцог садился в карету.

Однако проехав сотню шагов, граф обернулся и увидел, что экипаж Луи Филиппа едет назад в Ренси. Пришлось и ему повернуть вспять, чтобы заново приступить к увещеваниям и на сей раз уже самому доставить этого робкого узурпатора к месту действия.

Было условлено, что Луи Филипп будет ждать в Нёйи обращения, подписанного двенадцатью членами Палаты депутатов, в котором ему будут предоставлены полномочия главного наместника королевства. Когда Самуил добрался до особняка Лаффита, прошло уже два часа с тех пор, как обращение было отправлено, и теперь все ожидали от герцога Орлеанского ответа.

— Принц и сверх того Бурбон! — сказал Самуил. — От этих людей толку не будет.

Тем не менее он остался, желая присутствовать при всех переменах, чтобы не упустить минуту, когда придет пора действовать.

Герцог Орлеанский прибыл около часа ночи и украдкой проскользнул в Пале-Рояль.

Двенадцать депутатов, сочинивших обращение, ждали утра, чтобы явиться к нему и без обиняков и посредников представить свои предложения.

Все знали, с какими колебаниями, отчасти искренними, отчасти наигранными, герцог Орлеанский вначале воспринял этот политический поворот и как он в конце концов согласился. Было тотчас составлено и отослано в Палату депутатов воззвание, встреченное аплодисментами.

Теперь оставалось сомнительным лишь согласие Лафайета. Никто не знал, как поступит старый республиканец: захочет нового государя или провозгласит республику. Было решено попробовать решить дело при помощи манифестации: герцог Орлеанский собственной персоной явится в ратушу в сопровождении наиболее популярных депутатов.

«Сейчас или никогда!» — сказал себе Самуил.

И он поспешил на улицу Перль, № 4.

Жака Гренье он перехватил на лестнице, тот как раз собирался уходить.

— Живо! — сказал ему Самуил. — Нам нельзя терять ни минуты.

И он быстро сообщил ему обо всем происходящем.

— Герцог Орлеанский в ратуше! — вскричал Жак. — Так значит, снова монархия? Но будь покоен, ему не пройти. Когда он туда отправится?

— Немедленно.

— Дьявольщина! — проворчал Жак. — Своих друзей я предупредить не успею. Но хватит и двух решительных людей.

— Я думаю так же, — отвечал Самуил. — Одному из нас надо перехватить его по дороге, а другому ждать у самой цели, возле ратуши. Ты бы где хотел быть?

— На дороге, — сказал Жак.

— А я в большом зале ратуши; если ты его пропустишь, от меня ему не уйти.

— Договорились. Пистолет у тебя есть?

— У меня их два.

Они вдвоем дошли до Гревской площади.

Там Самуил, обменявшись с Жаком рукопожатием, оставил его и вошел в ратушу.

Не прошло и четверти часа с той минуты, когда они расстались, как в толпе началось сильное волнение.

По набережной двигался, приближаясь, кортеж герцога Орлеанского.

Герцог ехал верхом, за ним следовал г-н Лаффит — савояры несли его на носилках.

Крики восторга и торжества, приветствовавшие кортеж с минуты его выхода из Пале-Рояля, с каждым шагом становились все слабее.

Начиная от Нового моста, поведение толпы изменилось: здесь люди глядели сурово, едва ли не угрожающе.

— Снова Бурбон! — выкрикнул рабочий, стоявший рядом с Жаком. — Чего ради мы сражались? Не стоило труда.

— Успокойся, сынок, — отвечал ему Жак. — Еще не все кончено.

Кортеж внезапно вышел из узкой улицы на площадь. Герцог Орлеанский с подчеркнутой любезностью обернулся к г-ну Лаффиту, как будто старался укрыться под сенью популярности, более надежной, нежели его собственная.

Жак сунул руку в карман, вытащил пистолет и прицелился.

Но чья-то рука сзади перехватила его руку и вырвала у него пистолет.

Он обернулся. Это был тот самый рабочий, с которым он только что разговаривал.

— Что ты делаешь? — сказал мастеровой.

— А тебе-то что? — отвечал Жак. — Мне не по вкусу Бурбон.