Затерянный горизонт - Джеймс Хилтон

— Мы уже почти наверху, — подбодрил ее Конвей.

— Однажды мне пришлось догонять поезд, и ощущение было точно такое же, — проговорила она.

«Ну вот, кому-то что сидр что шампанское — все едино, — подумал про себя Конвей. — Впрочем, дело вкуса».

Как ни странно, он не испытывал дурных предчувствий, а о себе вообще не волновался. В жизни бывают моменты, когда человек готов распахнуть душу навстречу новым впечатлениям, как иногда готов раскошелиться на неожиданно более дорогие, но неизведанные вечерние удовольствия.

В то утро, карабкаясь вверх и задыхаясь под боком у Каракала, Конвей так же покорно и с легким сердцем, и вместе с тем спокойно отдался предвкушению необычайного. За десять лет, проведенных в Азии, он стал очень привередлив и строго оценивал как места, так и сами события — теперешние, нельзя было не признать, сулили нечто чрезвычайно заманчивое.

Мили через две подъем стал еще круче, солнце затянули облака, серебристый туман закрыл обзор. Где-то вверху грохотали снежные лавины и обвалы. Снова похолодало, внезапно, как часто случается в горах, налетел ветер с мокрым снегом, не оставив на вымотанных путниках ни одной сухой нитки. Даже Конвей в какой-то момент почувствовал, что двигаться дальше нет мочи. Однако вскоре они, видимо, добрались до гребня перевала — носильщики остановились, чтобы поправить поклажу. Задержаться пришлось подольше, так как Маллинсон и Барнард совершенно выбились из сил. Но тибетцы явно стремились продолжать путь и показывали знаками, что оставшаяся часть дороги будет менее утомительной.

Когда же они вдруг начали разматывать веревки, все заметно приуныли.

— Неужели они собираются повесить нас прямо здесь? — мрачно выдавил из себя Барнард.

Очень скоро обнаружилось, что никаких зловещих умыслов у проводников не было — они всего лишь намеревались подстраховать всю группу с помощью связок, как положено при горных восхождениях. Увидев, что Конвею это дело знакомо, они явно прониклись к нему уважением и позволили расположить всю цепочку по его усмотрению. Конвей поставил рядом с собой Маллинсона, впереди него и позади себя тибетцев, еще дальше за ними — Барнарда и мисс Бринклоу, а замыкали цепочку остальные провожатые. От Конвея не ускользнуло, что покуда их предводитель мирно почивал, они относились к нему как к старшему. Конвей ощутил знакомый прилив энергии. Коль скоро появилось трудное дело, он может блеснуть своими лучшими качествами — уверенностью и умением руководить людьми. В свое время Конвей был первоклассным альпинистом, да и сейчас еще не утратил форму.

— Присматривайте за Барнардом, — полушутя, полувсерьез обратился он к мисс Бринклоу, на что та ответствовала ничтоже сумняшеся:

— Я постараюсь, но, поверьте, меня ни разу в жизни не вязали.

Следующий отрезок пути, несмотря на кое-какие треволнения, оказался значительно более легким, чем предполагал Конвей, и надрываться, как при подъеме, не пришлось. Траверс шел по отвесному боковому склону каменной стены, вершина которой тонула в тумане. Возможно, им повезло — туман скрывал пропасть на другой стороне, хотя Конвей, умевший определять высоту на глаз, был бы не прочь взглянуть на нее. В некоторых местах ширина тропы не превышала нескольких футов, и Конвей откровенно восхищался сноровкой носильщиков и самообладанием ездока, преспокойно дремавшего в своем паланкине. Тибетцы ступали уверенно, но заметно повеселели, когда тропа раздалась вширь и пошла под гору, и на радостях затянули дикие песни — Конвею подумалось, что они вполне сгодились бы для какого-нибудь тибетского балета в аранжировке Массне. Дождь прекратился, воздух потеплел.

— Мы сами наверняка не отыскали бы дорогу, — заметил Конвей, желая поднять настроение, однако на Маллинсона его слова не подействовали. Дело в том, что он отчаянно перетрусил, и теперь, когда худшее осталось позади, еще больше боялся себя выдать.

— Есть о чем горевать, — горько огрызнулся он.

Тропа начала круто петлять, и за одним из поворотов Конвею попались на глаза несколько эдельвейсов — первая желанная примета менее суровых высот. Но и это не порадовало Маллинсона.

— Бог ты мой, Конвей, неужели вы думаете, что прохлаждаетесь в Альпах? И что это за чертово логово, в которое нас волокут? Вот что я хотел бы знать. И каков наш план действий, когда мы окажемся там? Что мы собираемся предпринять?

— Если бы вы пожили с мое, то знали бы, что самое разумное — ничего не предпринимать, — невозмутимо ответил Конвей. — Все идет как идет, и пусть себе. Так было на войне. А если повезет, то толика новых впечатлений, таких, как наши теперешние, позволяет забыть о неприятностях.

— Эта мудреная философия не для меня. В Баскуле вы рассуждали по-другому.

— Разумеется. Потому что там у меня была возможность повлиять на события. Теперь, во всяком случае, в данный момент, этой возможности нет. Если вам нужна какая-то причина — мы здесь, потому что мы здесь. Меня такое соображение обычно утешает.

— Надеюсь, вы представляете, каких усилий нам будет стоить обратный путь? Я приметил, что мы битый час ползли по почти отвесной стене.

— Я тоже.

— В самом деле? — задохнулся от волнения Маллинсон. — Я осточертел вам, понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Не нравится мне все это. По-моему, мы слишком доверились этим людям. Они загонят нас в ловушку.

— В любом случае у нас не было выбора — иначе мы бы просто погибли.

— Логично, согласен, но от этого не легче. Боюсь, что не могу воспринимать ситуацию спокойно, как вы. Всего два дня назад мы были в консульстве в Баскуле. Дальнейшее у меня в голове не укладывается. Простите, нервы шалят. Наверное, мне здорово повезло — на фронте я стал бы истериком. У меня такое ощущение, что весь мир сошел с ума. Видно, я сам рехнулся, если разговариваю с вами в подобном тоне.

— Милый мой мальчик, удивляться тут нечему, — покачал головой Конвей. — Вам двадцать четыре года, и вы находитесь сейчас где-то между небом и землей, на высоте двух с половиной миль — отсюда и реакция. По-моему, вы выдержали трудный экзамен на отлично — лучше, чем я в вашем возрасте.

— Но неужели вас не поражает весь этот абсурд? Полет через горы, маета на ветру, смерть пилота, встреча с этими людьми — один сплошной немыслимый бред.

— Конечно, поражает.

— Тогда каким образом вам удается сохранять спокойствие, хотел бы я знать.

— Вас это действительно интересует? Извольте, хотя, вероятно, вы сочтете меня циником. Я спокоен, потому что многое в моей прошлой жизни кажется не меньшим бредом. Кошмарные вещи происходят не только в этой части света, Маллинсон. Если уж у вас не выходит из головы Баскул, припомните, как революционеры пытали пленных перед самым нашим отлетом. Они приспособили для этого обычный паровой каток. Ничего более ужасного в своей нелепости я не видел. А последняя телеграмма из Манчестера, помните? Тамошняя текстильная фирма просила навести справки о перспективах сбыта дамских корсетов в Баскуле. Это, по-вашему, не бред? Так что, поверьте, в худшем случае мы поменяли один кошмар на другой. А что касается войны, то и вы научились бы стискивать зубы и не дрейфить.