Владычица Рима - Тамара Мизина

– Они отказались сдаться.

– Так что же говорил тебе Гай Лициний Октавиан? – прервала спор Урла с Помпонием женщина.

– Приказал разбить вас и в наказание за бунт уничтожить.

– Ну и как? Уничтожили?

– Авес, не перебивай, —жестко произнесла женщина и снова обратилась к Помпонию: – Что еще говорил благородный Гай Лициний Октавиан?

– Велел проучить всех, кто помогает вам, а потом продолжить сбор контрибуции.

– Это и так ясно. Что он говорил о нас? Ругал?

– Да.

– Как он называл нас?

Упрямо вскинув подбородок, легат ответил:

– Высокородный Гай Лициний Октавиан назвал вас шайкой воров и оборванцев, и я готов повторить его слова вам в лицо дважды и трижды. Спешите же порадоваться своей победе, потому что скоро легионы Рима раздавят вас…

– Легионы Рима? Так благородный Гай Лициний Октавиан уже просит помощи у Рима?

– Нет!

– А может быть, он уже и о перемирии заговорил?

Воин дернул головой, пытаясь вскинуть ее еще выше. Глаза его сверкнули.

– Нет!

– Жаль. Ступай.

Легат повернулся было, но замер на половине движения. Поза его выражала крайнее замешательство.

– Ступай, ступай, – осклабился Зефар. – Больше нам от тебя ничего не нужно. Мы и прежде знали, что благородный Октавиан глуп, теперь мы убедились в этом окончательно. А о ваших силах , мы и без тебя знаем все, что нам нужно. Ступай, – повторил он, а так как Помпоний промедлил, из кресла поднялся Авес и тычками выставил старика за дверь:

– Пошел вон, – вернувшись на свое место, он спросил: – Госпожа желала бы заключить мир с римлянами?

– Если его предложат и если условия мира подойдут нам, тогда конечно. А чтобы римляне догадались запросить мир на хороших для нас условиях – их надо основательно потрепать.

– Госпожа уже знает, как это сделать?

– Не совсем, Урл. Я только кое о чем подумала.

– О чем же, госпожа?

– Пока это только неясная мысль.

– Может быть, госпожа не доверяет нам?

– Доверяю, Урл. Но сказанное вслух не принадлежит сказавшему, а для того, чтобы задуманное удалось, нам надо быть везде.

– Значит, армию все-таки будем дробить?

– Мы сделаем это, если так решит совет.

* * *

Настояв на своем, женщина отпустила соратников. Во втором шатре она села в кресло и, посмотрев на спящего, спросила у дочери:

– Что с ним?

– Я дала ему отвар сонной травы.

– Хорошо, Лиина, пусть спит до вечера, но потом пленные должны уйти. Мы оставляем это место, уходим отсюда, быть может, на месяц, может, меньше.

– Что будем делать с ними?

– Завалим вход в ущелье камнями. Перед этим дадим им немного хлеба. Вода там есть. Месяц проживут без присмотра. Нам сейчас каждый человек дорог, как никогда.

– А если убегут?

– Пусть бегут, если смогут. Их не так уж много. Да и не уйдут они далеко. Поселяне не позволят.

– Отправим сегодня всех?

Женщина чуть внимательнее, чем обычно, посмотрела на дочь:

– Авес злится.

– Он —дурак.

– Нет, это не так. Он только привык считать всех женщин развратными и потому – распутными.

– А мужчин?

– Лиина, люди таковы, каковы они есть. Не надо забывать эту истину. Если тебе что-то не нравится, не суди их, а просто не уподобляйся им сама.

– Значит всем можно, а мне – нельзя?! Да? – не унималась Лиина.

– Да. Иначе не будет разницы между ними и тобой. Мы не всегда можем изменить мир к лучшему, но мы всегда можем остаться сами собой.

– Я не хочу, чтобы Авес был слишком уверен в моем согласии.

– Хочешь подразнить его? Пожалуйста. Так кого из пленников ты решила оставить? Этого?

– Нет. Гальбу.

– А это случайно не тот, который, по твоим словам, сжег наш дом?

– Да. Но он и в самом деле его сжег.

– Жестокая у тебя будет потеха.

– Я не буду напоминать ему о доме. Он же не виноват в том, что родился римлянином и что за человека признает только себя. Зато он красиво говорит, умен…. Не то что этот… – Лиина снова не преминула задеть Авеса.

– Хорошо, – вздохнула женщина. – Бери его или другого, но поторопись. На закате мы уйдем.

* * *

Луций открыл глаза. Сон оборвался разом и тут же забылся.

Увидев, что он проснулся, Лиина слила в чашку остатки отвара, дала ему:

– На, выпей. Пора уходить.

В два глотка осушив чашу, юноша встал. Медленно, все еще боясь, что сердце опять сожмется от боли, поправил тунику.

Лиина откинула ковер. Римлянин вышел сперва в большой шатер, потом наружу, огляделся.

Остальные пленники, увидев его, стали подниматься. Поднялись и четверо воинов, сидевших в стороне и наблюдавших за пленными.

Девочка указала римлянам на большие мешки, доверху наполненные сухарями, велела:

– Берите и несите.

Пленники молча повиновались. Вдруг один из них упал, уронив мешок. Бросив быстрые взгляды на воинов, на римлян, Лиина шагнула к упавшему, толкнула его ногой в бок. Юноша повернул голову.

– Что случилось, Валерий Цириний Гальба?

– Ничего, госпожа. Я сейчас встану, – он попытался подняться, но безуспешно, пожаловался виновато: – В груди колет, госпожа. Правда, госпожа. Не гневайтесь, я встану.

Вспомнив слова девочки, Луций отвернулся.

– Жаль. На спину лечь можешь?

– Да, госпожа, прости…

– Ты, ты и… ты, – Лиина указала пальцем на трех ближайших римлян, среди которых оказались Марк и Атий. – Помогите мне. Ты и ты, – палец остановился сперва на Атии, потом на Марке, – держите ему руки. Крепко держите. А ты – ноги. Остальные отойдите.

В глазах Валерия промелькнул испуг. Он попытался подняться, но двое товарищей уже крепко придавили его руки к земле. Марк, встретившись взглядом с приятелем, поспешно отвел глаза. Губы его уродовала кривая улыбка.

Из складок одежды Лиина вытащила кинжал, сняла с него мягкие ножны, освобождая обоюдоострую сталь, опустилась на колено, потянула ткань туники, обнажая пленнику грудь:

– Что же там у тебя могло болеть? Сердце? Но разве у римлян есть сердце? Интересно будет взглянуть на такое чудо.

Лоб юноши покрылся испариной, дыхание стало хриплым, неровным. Девочка положила пальцы ему на сонную артерию: