Последние из Валуа - Анри де Кок

«Желание девицы – всепоглощающее пламя, желание монашки сильней во сто крат», сказал один поэт…^[36] И этот поэт был прав. С тех пор, как она полюбила, с тех пор, как могла считать себя любимой, Екатерина де Бомон жила лишь своей любовью!

В этом отношении ей повезло, что рядом был человек, не дававший этому, пожиравшему ее пламени угаснуть: мадемуазель Женевьева д’Аджасет.

Каждый день, с утра до ночи, после посещения шевалье Карло Базаччо Монмартрского аббатства, Женевьева д'Аджасет напевала своей подруге, Екатерине де Бомон, на всевозможные лады:

– Как он красив, твой шевалье Базаччо! Какой благородный и гордый у него вид!

Эти две фразы она неизменно завешала такими словами, сопровождавшимися вздохом:

– Ах, ты такая счастливица!

Да, Екатерина определенно была счастливицей! Вот только после пятнадцати восхитительных дней, вопреки своему обещанию вскоре вернуться, Карло Базаччо в аббатстве больше не показывался. Лишь дважды он передавал прекрасной монашке крайне нежные записки. Но разве даже самая нежная записка стоит хотя бы минуты наедине с предметом обожания?

«Что он делает? Почему его больше не видно?» – спрашивала себя, Екатерина. Увы! Она даже не догадывалась, бедное дитя, что для нее даже лучше было бы остановиться на этих приятных поцелуях, коими они обменивались в саду монастыря и от воспоминания о которых она восхитительно вздрагивала по ночам на своем одиноком ложе.

Утром 4 июля Женевьева впорхнула к ней с самым веселым и таинственным видом.

– Тебе письмо! – сказала она.

Екатерина зарделась от удовольствия.

– От него? – осведомилась она.

– От кого же еще?

– Кто тебе его передал?

– Как обычно, пришел паж графа де Шатовилена и принес мне разных лакомств… Письмо было в этой коробке… Что предпочитаешь сначала: похрустеть конфетками или прочесть письмо?

– О, она еще спрашивает!

– Ха-ха! «Она еще спрашивает!» Вот как, милая невинность!.. Ну, а если я не отдам вам это письмо, что вы тогда скажете?

На глазах Екатерины выступили слезы.

– Скажу, что ты злюка, которая забавляется моим нетерпением!

– Ну, полно, полно! Я ведь шучу! Ступай и запри дверь, чтобы нам никто не помешал… Ну вот! Теперь сядем на кровать, а то твои стулья уж слишком жесткие!

Екатерина выхватила из ее рук письмо и сорвала конверт, но оказалась не в состоянии разобрать ни единой строки – так была взволнована. Наконец все же она прочла следующее:

«Дорогая Екатерина!

Вы, конечно, сердитесь на меня?.. Столько долгих дней прошло с тех пор, как я видел вас в последний раз! Но это не моя вина, поверьте; все эти дни я хлопотал об устранении препятствий к нашему союзу, и теперь мои труды увенчались успехом: я свободен, вполне свободен! Завтра вечером я буду у вас. Прошу вас: никому, кроме всецело преданной вам подруги, не говорите об этом свидании. Когда зазвонят к всенощной, приходите вместе с мадемуазель д’Аджасет в липовую аллею, где мы с вами прогуливались: там я на коленах буду умолять вас решить навсегда мою судьбу… и вашу. Я люблю вас, Екатерина! Никого, кроме вас, не люблю и не буду любить до конца моей жизни.

До завтра!

Карло».

Слезы, что стояли в глазах Екатерины, медленно потекли по ее бархатистым щекам.