Снайперы - Владимир Никифоров

– Ты прав, надо верить только товарищу Сталину. Если бы не он, мы не победили бы фашистов. Страшно представить, что было бы!

– А что страшного?

– Да все страшно! В рабстве у врага!

– А сейчас ты не в рабстве?

– Я – свободный советский человек!

– А это? – кивает Андрей на баржу-тюрьму. – Разве не рабство?

– Это наши классовые враги! И без ужесточения борьбы с ними нам не построить коммунизм!

– Палач так же несвободен, как и жертва. Свободными можно стать только вместе.

– Ты что? Выпустить преступников?

Андрей цедит медленно, словно нехотя:

– Каждый имеет право на преступление.

– И мы с тобой?

– Каждый!

– И на убийство? Неужели ты смог бы отнять чью-то жизнь? Не на войне, а так?

– А если война в душе?

– А совесть?

– А она сама может убить – если ты не убьешь. Совесть – страшнее любого лагеря.

– Ты серьезно?

– Нет, я смеюсь. Ха! Ха! Ха!

Появляется Маруся, на этот раз она в черных сатиновых шароварах и тельняшке с подвернутыми рукавами; волосы уложены в тяжелый узел на затылке.

– О! – говорит Андрей. – Сама Афродита!

– Вам бы смеяться. А дядя Петя сказал, чтобы я по-рабочему оделась. Палубу буду мыть.

Дима порывисто произносит, не сводя с нее глаз:

– Вам очень, очень к лицу!

– А вот товарищу не нравится!

Андрей прижимает руку к сердцу:

– Нравится, ей-богу, нравится.

– А бога нет! – бойко парирует Маруся.

– А что же есть?

– Есть материя, то, что видят все.

– И все?

Маруся растерянно смотрит на Андрея.

– А что такое родина?

– Ну это… Наша страна, которую надо любить.

– А ты ее видела?

– Да как же ее увидишь? – смеется Маруся. – Она ж большая!

– А Бог – он еще больше! – говорит Андрей и уходит.

Маруся глядит ему вслед.

– Он что, и впрямь в бога верит?

Дима встает рядом с Марусей, нежно смотрит на нее с высоты своего роста.

– Не думаю. Наука давно доказала, что бога нет. Сейчас такие чудеса в мире происходят, что никакому богу не под силу. Ты радио слушала?

– Про что?

Дима смеется:

– Я вообще спрашиваю.

– Конечно! У нас в деревне радио на столбе, а у дяди Пети есть радиоприемник!

– Представь: в Москве говорит товарищ Сталин, а ты его слушаешь в своей деревне! Разве это не чудо?

– Так это по проводам передают!

– А здесь, на лихтере, какие провода?

– Я вспомнила, мы изучали немного. Это радиоволны!

– Вот! А есть еще электроволны! Например, ты включаешь лампу – и зажигается электрический свет!

– Это я знаю, к нам в деревню тоже скоро проведут электричество.

– Но оно передается по проводам, а скоро будет так: стоит такой же приемник, как радио, и все, никаких проводов. Ты включаешь его, и загораются электрические лампочки. Можно где угодно будет так получать электричество – на полярной станции, на острове, где живут рыбаки!

– А ты почему в рыбаки пошел, а не в институт?

– А мне жизнь повидать захотелось! Что я знал? В школу ходил, музыке учился, с тетей Зиной английским языком занимался, на катке катался, в пионерский лагерь ездил. В армию взяли – тоже ничего не видел, война уже кончилась. А тут такая возможность: себя испытать, свои силы. Да и матери помочь. Говорят, у рыбаков заработки большие.

– Я тоже маме помогать буду. – Маруся вздыхает. – Когда я уже увижу ее.

– Ты приедешь или она приедет к тебе.

– Кто? – смеется Маруся. – Деревня что ли?

Не о матери скучала Маруся, а о деревне своей, словно предчувствовала, что никогда уже не увидит ее: пожалела судьба-злодейка, а погубили руки людские, управляющие громадными машинами. Через пятнадцать лет превратится ее милая быстрая река в мутное, без течения, штормовое море, под волнами которого навсегда будет погребена Марусина деревенька, и даже дом ее не станут вывозить на новое место, посчитают нерентабельным.

* * *

Поздний вечер, но еще по-северному светло. Караван делает оборот перед знаменитым порогом, который откроется только с рассветом.

На скалистом берегу бакенская избушка, мачты с шарами и треугольниками.

– Федор Федорович, – кричит шкипер, – давай-ка сплаваем к бакенщику, рыбкой разживемся.

– И я с вами! Сметанки возьму! – встревает Клавдия. – И молочка бы не мешало.

– Да что мы, сами сметанки не возьмем? – возражает шкипер. – Сиди на барже, стереги врагов народа.

Оглядывается на начальника конвоя: ловко, мол, я ее. Начальник конвоя хранит молчание, не поощряющее продолжение разговора в таком направлении.