Бледный всадник - Бернард Корнуэлл

— Она ушла к Богу, — сказал мне Пирлиг, когда Леофрик принес нам горестную весть.

Я заплакал, но и сам не знал, были то слезы сожаления или гнева. Я ничего не ответил Пирлигу, и он обнял меня за плечи.

— Исеулт сейчас в раю, Утред.

— Тогда люди, которые ее туда послали, должны отправиться в ад, — заявил я. — Все равно в какой ад, ледяной или огненный! Ублюдки!

Я вырвался из рук Пирлига и зашагал к Альфреду.

И тут я увидел Вульфера, которого взяли в плен. Его охраняли два телохранителя Альфреда, и при виде меня он просиял, потому что думал, что я его друг, но я только плюнул в предателя и прошел мимо.

Альфред нахмурился, когда я присоединился к нему. Его сопровождали Осрик, Харальд, отец Беокка и епископ Алевольд. Никто из них не говорил по-датски, зато один из датчан знал английский язык. Все трое датчан были мне незнакомы, но Беокка сказал, что имя их главного — Хротгар Эрикссон, а я знал, что так зовут одного из военачальников Гутрума.

— Они напали на женщин, — сказал я Альфреду.

Король молча уставился на меня. Может, он не понял, о чем я говорю.

— Датчане напали на наших женщин! — повторил я.

— Он скулит, что на их женщин напали, — перевел датский толмач своим товарищам.

— Если я скулю, — в ярости повернулся я к нему, — то ты сейчас будешь вопить! — Я говорил по-датски: — Я вырву твои внутренности через задницу, обмотаю вокруг твоей грязной шеи и скормлю твои глаза гончим. А теперь, если хочешь переводить, ты, ничтожный ублюдок, переводи правильно или возвращайся на свою блевотину!

Толмач заморгал, но ничего не ответил. Хротгар, смотревшийся великолепно в кольчуге и серебряном шлеме, слегка улыбнулся.

— Скажи своему королю, — проговорил он, — что мы можем согласиться отойти к Сиппанхамму, но нам нужны заложники.

Я повернулся к Альфреду:

— Сколько людей осталось у Гутрума?

Король все еще был не доволен тем, что я к нему присоединился, но отнесся к моему вопросу серьезно.

— Достаточно, — ответил он.

— Достаточно, чтобы удержать Сиппанхамм и еще полдюжины городов. Мы разобьем их здесь и…

— Попробуй, — сказал Хротгар, когда ему перевели мои слова.

Я снова повернулся к нему:

— Я убил Уббу и уложил Свейна, а в следующий раз перережу глотку Гутруму и отправлю этого ублюдка к его шлюхе-матери. Мы попытаемся…

— Утред! — Альфред не знал датского, но по тону догадался, что именно я сказал, и попытался меня успокоить.

— Работа должна быть закончена, мой господин, — заявил я.

Во мне говорили гнев и ярость, причем не только на датчан, но и на Альфреда, который снова предлагал врагам соглашение. Он делал это слишком часто. Он мог победить их в битве — и тут же заключить мир, потому что верил, что датчане станут добрыми христианами и будут жить с нами в братском согласии. Такова была его мечта: жить в христианской Британии, полной набожности, но в тот день оказался прав я, а не Альфред. Гутрум не был разбит, у него все еще оставалось больше людей, чем у нас, и его следовало уничтожить.

— Скажи им, — велел Альфред, — что они могут сдаться. Скажи, что они могут сложить оружие и выйти из крепости.

Хротгар отнесся к этому предложению с тем презрением, какого оно и заслуживало. Большинство людей Гутрума еще могли сражаться. Они были далеко не побеждены: зеленые стены были высоки, ров глубок, и именно вид этих укреплений побудил Альфреда вступить в переговоры с врагом. Он знал, что при атаке неизбежно погибнут люди, много людей. Такую цену он не пожелал заплатить в прошлом году, когда Гутрум оказался осажден в Эксанкестере, но сейчас другого выхода не было. То была цена Уэссекса.

Хротгару больше нечего было сказать, и он отвернулся.

— Передай ярлу Рагнару, — окликнул я его, — что я все еще его брат!

— Без сомнения, он когда-нибудь увидит тебя в Валгалле, — откликнулся Хротгар и небрежно помахал мне рукой.

Я подозревал, что датчане и не собирались вести переговоры о перемирии, не говоря уж о том, чтобы допустить возможность сдачи, но согласились встретиться с Альфредом единственно потому, что это давало им время организовать оборону.

Альфред нахмурился, глядя на меня. Его явно рассердило мое вмешательство, но, прежде чем король успел заговорить, Беокка спросил:

— Что случилось с женщинами?

— Они отогнали ублюдков, — ответил я, — но Исеулт погибла.

— Исеулт, — проговорил Альфред, а потом увидел слезы у меня на глазах и растерялся, не зная, что еще добавить.

Он вздрогнул, что-то невнятно пробормотал и закрыл глаза, как будто молился.

— Я рад, что она умерла христианкой, — наконец проговорил он, собравшись с мыслями.

— Аминь, — добавил Беокка.

— А по мне, так лучше бы она была живой язычницей, — прорычал я.

И мы вернулись к нашей армии, где Альфред снова созвал своих командиров.

Вообще-то у нас не было выбора. Мы должны были атаковать укрепления. Альфред некоторое время толковал об осаде, но это не имело смысла: нам пришлось бы тогда держать войско на вершине склона, и хотя Осрик настаивал на том, что у врага нет источников воды внутри крепости, у нас их тоже поблизости не было. Обе армии страдали бы от жажды, и у нас не хватало людей, чтобы помешать датчанам перейти ночью крутую насыпь и принести воды. А если осада продлится дольше недели, люди из фирда начнут ускользать домой, беспокоясь, как там без них поля, и у Альфреда появится искушение сделать жест милосердия, особенно если Гутрум пообещает принять христианство.

Поэтому мы убеждали короля пойти на штурм. Ничего умнее в создавшейся ситуации просто нельзя было придумать. Следовало построиться клином и послать людей на укрепления, и Альфред знал, что каждому человеку в армии придется принять участие в этой атаке. Вигулф и фирд Суморсэта атакуют слева, люди Альфреда — в центре, в то время как Осрик, чей фирд собрался снова и получил подкрепление из числа дезертировавших из армии Гутрума, нападет справа.

— Ты знаешь, что надо делать, — сказал мне Альфред без всякого энтузиазма. Он понимал, что посылает нас на пиршественный стол смерти. — Поставь в центре своих лучших людей, пусть они ведут остальных, и заставь других нажимать сзади и с боков.

Никто ему не ответил. Король выдавил горькую улыбку.

— Пока Бог был милостив к нам, да и впредь Он нас не оставит.

Однако Бог оставил Исеулт.

Бедная хрупкая Исеулт, королева-тень, потерянная душа.

Я пробился в первые ряды, потому что единственное, что мне оставалось делать, — это мстить. Стеапа, весь в крови, как и я, протолкался следом. Леофрик встал слева от меня, а Пирлиг занял теперь место за моей спиной.