Скиталец - Бернард Корнуэлл

Еврей покачал головой.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть лучником, Томас. В нашей юдоли зла это полезное умение. — Он немного помолчал. — Мой сын учится на врача.

Томас улыбнулся.

— Твой укор мне понятен.

— Укор?

— Твой сын будет целителем, а я убийца.

Мордехай покачал головой.

— Бенджамен учится на целителя, но он предпочел бы стать солдатом. Его призвание не лечить, а убивать.

— Тогда почему… — Юноша осекся, потому что ответ был очевиден.

— Евреи не должны носить оружие, — сказал Мордехай, — вот почему. Нет, я вовсе не хотел тебя укорить. Я думаю, Томас, что на свой, солдатский, манер ты хороший человек.

Он помолчал и сдвинул брови, потому что очередной камень, пущенный из большого камнемета, врезался в здание совсем недалеко от них. Эхо от грохота стихло. Они подождали криков, но их не последовало.

— Твой друг Уилл тоже хороший человек, — продолжил Мордехай, — но, боюсь, лучником ему больше не быть.

Юноша кивнул. Уилл Скит выжил, но остался калекой.

— Я порой думаю, что было бы лучше… — начал Томас.

— Если бы он умер? — закончил его мысль старый еврей. — Не желай смерти никому, Томас, она таки наступит сама, достаточно скоро и безо всяких пожеланий. Сэр Уильям отправится домой в Англию, и, несомненно, твой граф позаботится о нем.

«Такова участь всех старых солдат, — подумал Хуктон. — Вернуться домой и доживать свои дни, пользуясь щедротами лордов, которым они служили».

— Когда здесь все закончится, — сказал Томас, — я отправлюсь под Кале, где идет осада, и погляжу, не понадобится ли лучникам Уилла новый командир.

Мордехай улыбнулся.

— Ты не будешь искать Грааль?

— Я не знаю, где он, — отозвался лучник.

— А что книга твоего отца? — спросил целитель. — Она не помогла?

Томас дотошно изучал копию, которую сделала Жанетта. Он думал, что отец, должно быть, использовал какой-то шифр, хотя как ни старался, не мог обнаружить ничего похожего на код. А может, книга была просто плодом больного воображения, подборкой случайных записей, имевших какой-то смысл лишь в больном сознании отца Ральфа? Так или иначе, но в одном Томас был уверен: его отец верил в то, что обладал драгоценной чашей.

— Я буду искать Грааль! — заявил он. — Хотя порой мне кажется, что единственный способ найти его — отказаться от поисков. Полностью их прекратить.

С крыши донесся царапающий звук. Лучник, встрепенувшись, поднял глаза. Кот бросился на пташек, но не рассчитал и чуть не свалился с крыши, тогда как птичья стайка вспорхнула в воздух.

— Очередное знамение? — предположил Мордехай, посмотрев на спасшихся птиц. — И конечно, доброе.

— Кстати, — сказал Томас, — а что ты сам знаешь о Граале?

— Я еврей. Что я вообще могу знать о чем бы то ни было? — невинно спросил Мордехай. — А что будет, Томас, если ты таки найдешь Грааль? — Не дождавшись ответа, старый лекарь продолжил: — Как думаешь, мир станет лучше? Неужто в нем для победы добра и блага недостает только Грааля? И это все?

Ответа по-прежнему не было.

— По-моему, Грааль — это что-то вроде абракадабры, — печально пробормотал еврей.

— Вроде дьявола?! — Томас был потрясен.

— Абракадабра никакой не дьявол! — отозвался Мордехай с неменьшим удивлением. — Это просто слово, которому приписывают магическую силу. Некоторые глупые евреи верят, что если написать его не в строчку, а в форме треугольника и повесить писульку на шею, то вылечишься от лихорадки! Какая чушь! Единственное средство от простуды — теплая припарка из коровьего навоза, но народ возлагает надежды на заклинания, амулеты, и боюсь, что и на знамения тоже, хотя я лично не думаю, что Господь Бог действует с помощью амулетов или открывает Себя через знамения.

— Твой Бог, — сказал Томас, — очень далеко отсюда.

— Боюсь, что так.

— А мой близко, и Он являет Себя.

— Значит, тебе повезло, — заключил Мордехай. На скамье рядом с ним лежали прялка и веретено. Взяв прялку, он попытался спрясти нить из шерсти, обмотанной вокруг его головы, но у него ничего не получилось. — Тебе повезло, — повторил лекарь, — и я надеюсь, что, когда войска Карла Блуа прорвутся, твой Бог окажется поблизости. Что касается всех остальных, то мы, наверное, обречены?

— Если французы прорвутся, — сказал Томас, — тебе останется или укрыться в церкви, или переплыть реку и убежать.

— Я не умею плавать.

— Тогда церковь — твоя единственная надежда.

— Сомневаюсь, чтобы ваша церковь сулила какую-то надежду еврею, — печально промолвил Мордехай, положив прялку. — Лучше бы Тотсгему сдаться и дать нам всем уйти.

— Он не пойдет на это.

Мордехай пожал плечами.

— Значит, мы все умрем.

Однако не далее как на следующий день у старого еврея появилась возможность спастись. Тотсгем объявил, что всякий, считающий тяготы осады непосильными, может покинуть город через южные ворота. Около сотни человек — старики, женщины и дети — воспользовались этим разрешением, но едва они вышли за стены, как путь им преградил отряд ратников герцога Карла в кольчугах и шлемах с опущенными забралами. Перепуганным мирным жителям объявили, что Блуа запретил выпускать кого-либо из Ла-Рош-Дерьена, пока город находится в осаде. Надо признать, что в решении Карла свой резон имелся, ведь чем больше ртов останется в крепости, тем скорее у Тотсгема выйдут припасы. Так или иначе, пожелавшие уйти оказались в затруднительном положении, ибо Тотсгем приказал закрыть за ними ворота, и теперь позади них находилась каменная стена города, а впереди — стальной строй вражеской конницы.

В тот вечер, в первый раз с тех пор, как камень убил жену красильщика и ее возлюбленного, обстрел города прервался и из лагеря Карла, с трубачом и под белым флагом, прибыл для переговоров посланец. По приказу Тотсгема английская труба пропела отбой, над южными воротами подняли такой же белый штандарт, и из них навстречу бретонцу вышел представитель англичан. Человек герцога без долгих предисловий указал на толпившихся между городом и осаждающим войском беженцев и заявил:

— Этих людей не пропустят через наши позиции. Они умрут здесь с голоду.

— И таково милосердие твоего господина по отношению к людям, которых он считает своими подданными? — спросил посланник Тотсгема, английский священник, говоривший по-бретонски и по-французски.

— Его милосердие велико, — ответствовал представитель герцога. — Передай своему господину, что если он сдаст город до сегодняшней вечерней службы, то ему и всем его людям будет позволено свободно уйти с оружием, знаменами, лошадьми, семьями, слугами и всем их имуществом.