Ассасин - Симона Вилар

– Могу я быть чем-то полезен, мессир маршал?

Уильям молча положил руки в кольчатых перчатках на луки седла и поглядел вдаль поверх спины лошади. Свинцовые тучи громадами плыли по ненастному небу, ветер крепчал.

– Будет буря. И сильная, – только и сказал он.

Буря действительно была страшная. Ревущий ветер, от которого приседали скакавшие на марше кони и горбились всадники, клонясь к холкам лошадей, ледяной ливень, потоки воды на размытой почве, мелкий град… Но еще более сильная буря бушевала в сердце Уильяма де Шампера, когда он, невзирая на ненастье, вел свой отряд на проступавшие сквозь серую мглу стены Торон де Шевалье. И было сражение, была резня у ворот, которые оказались открытыми, была бойня и во дворе крепости, схватки в окрестностях замка, когда крестоносцы догоняли и рубили уносившихся сарацин. Тех оказалось куда меньше, чем ожидали христианские рыцари, разбить их было несложно даже среди такого светопреставления и потоков дождя, какие обрушивались с неба, смывая кровь с доспехов и мертвых тел. Крестоносцы победили и получили под свою руку убежище в стенах Торон де Шевалье и его окрестностях. Но главного они все же не добились: султан Саладин уже покинул крепость и с основными войсками ушел к Иерусалиму, чтобы готовиться к осаде. Их встреча и большая битва с Ричардом Львиное Сердце, о которой так мечтал король Англии, снова откладывались.

Обычно в Европе военные действия с приходом зимы приостанавливались. В этом же краю все было по-другому – военный поход продолжался и набирал силу. Но что это был за поход! Крестоносцев донимали ветры, холод и дожди. Причем это были не такие дожди, как в Европе, – моросившие долго, но ненавязчиво, когда можно было согреться под шерстяным плащом, сделав глоток вина. Тут же дожди обрушивались стихией и продолжали лить с неослабевающей силой целыми днями, ледяные, густые, часто с градом.

Многие крестоносцы теперь даже с тоской вспоминали изнуряющую жару, когда они молили небеса хоть о капле влаги. Сейчас влаги было больше, чем можно было представить, и при виде колодцев, засыпанных камнями по приказу Саладина, крестоносцы начинали даже хохотать.

О, воды у них было предостаточно, а вот с едой дело обстояло неважно. В захваченном Тороне де Шевалье они немного пополнили запасы провианта, но нанесенный ранее урон, когда сгорел их обоз, теперь с каждым днем был все ощутимее. Им редко удавалось поохотиться или угнать из какого-нибудь селения несколько овец. А потом снова приходилось идти и идти, голодным, уставшим, простуженным и надрывно кашляющим. Земля под их ногами совсем раскисла, а воинство уже начало подниматься в горы, порой приходилось карабкаться на кручи, скользя по грязи, спотыкаясь и падая в смешанную с водой и градом жижу. Лошади увязали в размытой глине по самые бабки, у пехотинцев сапоги разваливались прямо на ногах, возы застревали, и нужно было их толкать, чтобы помочь животным, которые тоже падали. Ослабевших волов съедали во время привалов, и голодные люди с жадностью обсасывали мясо с костей, а сами жались к кострам под навесными тентами, пытались согреться и обсохнуть… пока тенты не рушились под тяжестью падавшей с неба воды, гасившей пламя. Ночи были холодными, и только нечеловеческая усталость позволяла людям отключиться и впасть в оцепенение, подобное сну, которое давало хоть какой-то отдых. А с утра снова все садились на коней, выстраивались в колонну, многие впрягались в лямки и сами тащили телеги, несли на себе поклажу, после того как пали их лошади. И при этом, сжимая рукоять оружия и заслоняясь щитами от ветра и воды, крестоносцы следили за конными дозорными, охранявшими колонну, которые в любой момент могли дать сигнал тревоги при первом же признаке опасности. Из-за постоянной сырости кольчуги ржавели прямо на воинах, а пододетые под железные доспехи стеганые куртки, какие могли бы защищать людей от холода, сами уже так пропитались влагой, что стали тяжелыми и скорее усложняли движения, делая крестоносцев неповоротливыми. И все же, едва звучал сигнал тревоги, эти изможденные, уставшие, простуженные люди вмиг преображались, черпая откуда-то силы, слаженно собираясь вокруг своих командиров, и отбивали атаки противника. А порой они сами шли в наступление, вопили, разили, согреваясь в пылу схватки, а потом радостные, смеющиеся и простуженно кашляющие обнимались, радовались, что остались живы, плакали над своими павшими, читали молитвы. И шли. Пусть медленно, пусть преодолевая совсем небольшое расстояние за день, они все же приближались к Иерусалиму!

Крестоносцев вела их вера, они были объединены общей идеей, и это сблизило их, превратив в общую несокрушимую силу. Голод? Опасность? Нападения мусульман? Смерть была слишком близко, поэтому многие молились так часто, как никогда ранее. Трудности пробуждают в людях самое лучшее, и каждый теперь вспоминал прежние грехи, каялся, хотел очистить душу. Люди становились терпимее, поддерживали друг друга, помогали, делились последним, и каждому казалось, что Господь незримо присутствует среди них. И они любили его за то хорошее, что вдруг обнаруживали в себе, за свое единство и не покидавшее их воодушевление.

Даже гордец Леопольд Австрийский перестал перечить Ричарду по каждому пустяку, пожилой Ибелин не смел жаловаться на ноющие старые раны, а бургундец Медведь, чьи шатры и обоз пострадали менее других, делился с воинами иных командиров провизией и палатками. А Ричард… У него болело сердце за каждого павшего или скончавшегося от изнурения и болезней крестоносца. Проведя всю жизнь в войнах, привыкнув к смерти и крови, он не ожидал обнаружить в себе столько сострадания.

Наконец по рядам прошло радостное оживление: оказалось, что их нагнал обоз, доставленный из Яффы Амори де Лузиньяном. Ричард с чувством обнял коннетабля. Тот справился даже скорее, чем ожидал король, а главное – прошел по пути паломников до армии Ричарда почти без потерь: сарацины сосредоточили все свои силы, чтобы сдерживать продвижение колонны английского Льва, в то время как на уже отвоеванную крестоносцами территорию у них не хватало сил. Гарнизоны христиан, оставленные в завоеванных крепостях, помогали Амори, давали охрану, чтобы он мог безопасно продвигаться и как можно скорее догнать армию.

– Неужели сарацины не понимают, что напади они на подходящий обоз, и мы бы оказались в безвыходном положении? – удивился Ричард.

Амори стал пояснять:

– Затяжная война не вдохновляет поклонников Пророка, Ваше Величество. Мухаммад обещал своим приверженцам удачу на войне, и они на это рассчитывают, когда совершают джихад. Если удачи нет, то они сразу же теряют воодушевление, вспоминают о своих иктах ^[74], думают о сборе налогов с них и уходят из войска. Эта война истощила силы Саладина, подорвала его престиж, мусульмане тратят на нее все свои ресурсы, но не могут нас остановить. В своих бедах эмиры склонны винить султана Саладина, которому не под силу справиться с врагом. И многие из них даже вспоминают, что Меч Ислама на деле всего лишь выскочка курд, потеснивший их ради раздачи земель и милостей своим родичам.

– Значит, наше время пришло! – заулыбался Ричард. – Саладин стал непопулярен, а мы уже недалеко от Иерусалима.