Исповедь единоросса. Как я проиграл выборы - Валерий Федотов

Мы равнодушны к преступлениям и хамству. Мы давно не делаем замечания тем, кто не уступает место в метро или пригородной электричке, но не прощаем, если все это вместе взятое демонстрирует милиционер, – он не имеет права на равнодушие и бездействие. Он должен быть примером для подражания, оплотом нашей безопасности, но при этом мы все равно его презираем – мент плох по умолчанию, даже если он хорош по сути. Нам можно, а ему нельзя.

Полицейским быть трудно. Когда у тебя открыта спина и в угоду общественному мнению тебя сдают при первой оказии, очень хочется обрести силу. А здесь, в кармане, лежит целая корка, в кобуре – табельное оружие, на поясе резиновая дубина и по закону – право на насилие. Противостоять соблазну практически нереально.

Еще трудно не подхватить вирус под названием «преступность». Даже пословицы оправдывают волчий вой, если приходится жить с волками. Оставаться человеком, когда имеешь дело с насилием над малолетними детьми, когда вся логика человеческого существования требует справедливого возмездия, сразу, без суда и следствия, еще тяжелее, чем преодолевать чувство собственной важности и исключительности. Мы сами далеко не ангелы. И гневаемся и орем на близких с завидной регулярностью. Но при этом требуем от полицейских христианских чувств, любви к ближнему и корректных формулировок.

Про отношение к полицейским любят спрашивать социологи. Результаты этих опросов показывают, что грань между «я им верю» и «не верю» очень тонкая. Всего два-три процента отделяют скепсис от надежды – мы по-прежнему знаем, что наша милиция нас бережет. По-своему. Мы же этого достойны.

«Апофигей» свободы

В 1861 году Александр II освободил крестьян. Через восемь лет в Женеве вышел «Катехизис революционера»: документ, где в 26 параграфах излагались основные принципы отношения революционера к самому себе, к товарищам по революции, к обществу и народу.

«Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единой страстью – революцией…

Революционер презирает общественное мнение. Нравственно для него все то, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что помешает ему.

У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов. На них он должен смотреть как на часть общего революционного капитала, отданного ему в распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела.

Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Тем хуже для него, если у него есть в нем родственные, дружеские или любовные отношения: он не революционер, если они могут остановить его руку.

Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России. „Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение…"»

«Катехизис» стал идеологической базой для деятельности «Народной расправы» – Сергей Нечаев, лидер организации, реальный прототип одного из героев «Бесов» Ф. Достоевского, заложил основные принципы борьбы с властью – индивидуальный террор во имя цели, которая оправдывает все средства. Финал этой истории мы все знаем – царь-освободитель был убит.

Упоение свободой в нашей стране всегда превращается в ее «апофигей» (выражение позаимствовал у Ю. Полякова) и вакханалию. Освобождение крестьян привело к фактическому уничтожению освободителей и страны, в которой они все вместе жили.

При этом солдаты «Народной расправы» считали, что они – истинный голос народа. Часть (по факту – единицы) присвоила себе право интерпретировать по-своему интересы целого. А молчаливое большинство и тогда было молчаливым большинством.

Я далек от исторических сравнений и аналогий. Я лишь вижу ситуацию, когда обличители «режима жуликов и воров» обличают, нападают и свистят – в соответствии с тем, как они понимают «интересы целого». Я не готов говорить о них свысока – честное и смелое обличение достойно уважения. Если оно честное и смелое. Показательно другое: судьба обличителей. Она не меняется.

Обличение оказывается всего лишь забавным эпизодом, «ржакой», о которой рассказывают в блогах. С авторами постов и комментариев, равно как и с героями сюжетов, тоже ничего не происходит. Нет «карающей руки» и даже воспитательного подзатыльника. Нет объяснительных на работе, гневных передовиц в стенгазете, нет суда и нет следствия, нет позорного исключения из вузов. Ничего нет. Есть возможность приходить и обличать, свистеть, крякать, гавкать, прыгать на голове и демонстрировать голый зад – в знак протеста против неверно понятого ощущения свободы. Обличители вместе с водой выплескивают ребенка под одобрительные «+ 1000!» обманутой интерпретацией толпы. И это вызывает грусть.