«Бесы» вчера и сегодня - Людмила Ивановна Гордеева

В 1869 году, когда в России начинаются аресты студентов, участвовавших в студенческих волнениях, Нечаев бежит за границу. Но, прежде чем скрыться в Европе, он прибегает к явному жульничеству: инсценирует свой «арест» и «побег». Из-за границы он оповещает соратников в прокламации о невиданном до сих пор происшествии — своём «бегстве из промёрзлых стен Петропавловской крепости»{10}.

Приехав за границу, Нечаев не забывает о своих противниках-студентах. Чтобы отомстить им, он организует подлую провокацию: посылает через границу свою связную Александровскую, в подол платья которой грубо зашиваются компрометирующие письма с прокламациями и полными адресами М. Натансона и его товарищей. Естественно, полиция их арестовала. Для многих из них с тех пор началась полоса арестов и ссылок. А Михаил Негрескул после ареста скончался, не дожив до суда.

Между тем Нечаев развивает среди русских эмигрантов бурную деятельность, сопровождаемую ложью и подтасовками. Он добивается поддержки от известного революционера-эмигранта, поэта, публициста Николая Платоновича Огарёва (1813–1877 гг.).

Огарёв Николай Платонович

(1813–1877) — поэт, публицист, революционер, друг и соратник А. И. Герцена

С известием о своём бегстве из Петропавловской крепости он является к уже известному в то время революционеру-эмигранту, теоретику русского анархизма Михаилу Александровичу Бакунину (1814–1876 гг.). Кроме того, Нечаев отрекомендовался Бакунину как представитель несуществующего комитета революционной российской организации.

Несмотря на то, что русские эмигранты хорошо знали об отсутствии в России какого-либо серьёзного революционного движения, а также о невозможности побега из Петропавловской крепости, Бакунин верит Нечаеву, потому что, скорее всего, хочет верить в возможность осуществления своих анархистских идей. Он видит в госте своего единомышленника.

«Я был уверен, — говорил М. Бакунин впоследствии своим друзьям, — что мне удастся провести через Нечаева и его товарищей наши идеи и наш взгляд на вещи в России, а также думал серьёзно, что Нечаев способен будет встать во главе русской ветви революционного союза моего»{11}.

12 мая 1869 года Михаил Бакунин выдаёт Нечаеву мандат со своей подписью и печатью за № 2771, в котором говорится, что «Податель сего есть один из доверенных представителей русского отдела Всемирного революционного союза». Кроме этого документа Нечаев затребовал для «практической работы» Бахметевский фонд — деньги, которые передал Герцену на нужды русской революционной пропаганды молодой помещик Павел Александрович Бахметев (1828–? гг.). Герцен не верил Нечаеву и был против выдачи денег самозванцу, но Огарёв, сам находившийся в тяжёлом материальном положении, потребовал раздела этой суммы и передал свою половину Нечаеву. Снабжённый документами, деньгами, прокламациями и воззваниями Бакунина, Огарёва и своими, Нечаев возвращается в Россию и продолжает свою честолюбивую деятельность.

В прокламациях, которые вёз с собой Нечаев, излагался бакунинский план всеобщего разрушения страны, проповедовался культ невежества. Вот лишь несколько цитат из этих воззваний и поучений, из «Манифеста»:

«<…> кто учится революционному делу по книгам, будет всегда революционным бездельником», «считаем бесплодной всякую теоретическую работу ума», ставилось в пример «Дело Каракозова». К «миру русской революции» причислялись «разбойники в лесах, городах, в деревнях, разбросанные по целой России и разбойники, заключённые в бесчисленных острогах империи». «Яд, нож, петля и т. п., — революция всё равно освещает в этой борьбе»{12}, — провозглашали авторы «Манифеста».

Вернувшись в Россию в сентябре 1869 года, Нечаев организует общество «Народная расправа», имевшее отделения не только в Петербурге, но и в Москве и других городах. Он назначил себя членом центрального комитета и потребовал полного подчинения себе остальных участников общества. Возможность использовать «бахметевские» деньги и авторитетный для молодёжи «бакунинский» мандат, позволила ему диктовать всем свою волю.

На суде в 1871 году открылось, какими способами добивался Нечаев влияния среди членов организации: это провокация, шпионаж, воровство у приятелей компрометирующих их документов и личных вещей для последующего шантажа. Это и прямые угрозы, обман, интриги и все тому подобные средства.

Единственным практическим «делом», которое успел совершить Нечаев, явилось убийство 21 ноября 1869 года своего товарища по учёбе 23-хлетнего студента Петровской сельскохозяйственной академии Ивана Иванова, имевшего большой авторитет среди учащихся, организатора студенческой кассы и столовой. Причиной убийства явилось несогласие Иванова с нечаевскими методами борьбы, а также то, что он засомневался в существовании выдуманного «товарищем» таинственного «Комитета», который «всегда решает точь-в-точь так, как вы желаете»{13}.

Поводом к совершению этого преступления стал отказ Иванова организовать у себя в вузе расклейку листовок с призывом поддержать студенческие волнения в Московском университете. Он справедливо опасался, что такие действия могут стать поводом для закрытия их учебного заведения, либо для отчисления студентов. Неповиновение «товарища» показалось Нечаеву угрозой его единовластию, и он решил отомстить строптивцу, а заодно преподать урок остальным членам общества, сплотить их. Он соврал им, что Иванов сотрудничает с властями, стало быть, предаёт их. Поэтому надо его наказать. Пригласил ещё трёх членов организации, причём двое из них даже не знали, куда и зачем он их ведёт, обманом заманил Иванова в старинный грот в пустынном парке рядом с заболоченным прудом и там попытался задушить студента шарфом. Когда из-за сопротивления несчастного этого не получилось, Нечаев застрелил его, упрекая растерянных товарищей в том, что они ему не помогают. Труп утопили в пруду, где он через несколько дней был найден.

Этим преступлением Нечаев хотел «укрепить свой авторитет диктатора, не допустить ни малейшего отступления от проповедуемых им истин, а также устрашить других членов организации и „связать их кровью“. <…> Здесь проявился второй лик нечаевщины»{14}.

О первом «лике» мы уже знаем — это всепроникающая, всеопутывающая ложь. Но когда ложь находится под угрозой разоблачения, остаётся единственный способ помешать этому — насилие. Нечаев объявил Иванова предателем, которого надо убрать — для безопасности общества и дела.

Террор был применён не к аракчеевым, не к «„извергам в блестящих мундирах, обрызганных народной кровью“, как обещали Бакунин и Нечаев, а к члену организации, честному, революционно настроенному студенту»{15}.

При знакомстве с деятельностью Нечаева возникает вопрос: чего он добивался? Действительно ли хотел свободы народу, в чём сумел убедить многих своих соратников, в том числе и Бакунина? Как выяснилось впоследствии, лгать и убеждать он умел артистически, причём обладал огромной внутренней силой и талантом внушения. Или же мечтал о власти, о всеобщем повиновении ему, — этому также есть много свидетельств, в том числе основной документ