Проблема символа и реалистическое искусство - Алексей Федорович Лосев

Но и в муках он прекрасен,

И в оковах – все он бог!

Посещение Прометея «нимфами» (у Эсхила это Океаниды) рисуется у Бенедиктова в таких тонах:

Вдруг – откуда так приветно

Что-то веет? – Чуть заметно

Крыл движенье; легкий шум,

Уст незримых легкий шепот

Прерывает тайный ропот

Прометея мрачных дум[137].

Далее в стихотворении происходит диалог между Зевсом и Прометеем, причем Зевс старается всячески унизить слабомощный и неразумный род людей, а Прометей говорит о возможности возвысить и укрепить род людской, что он и делает при помощи доставления людям огня.

У Я. Полонского в стихотворении «Прометей» (1880 – 1885) сам Прометей говорит о себе:

Я шел под скалами,

Мглой ночи одет,

Я нес темным людям

Божественный свет –

Любовь и свободу

От страха и чар,

И жажду познанья,

И творческий дар.

Дальше появляются молнии Зевса, разгневанного деянием Прометея, просыпаются боги, и к Прометею посылается хищный ворон, чтобы терзать его тело. Но дух Прометея непреклонен. Прометей в этом стихотворении говорит:

Пусть в борьбе паду я!

Пусть в цепях неволи

Буду я метаться

И кричать от боли! –

Ярче будет скорбный

Образ мой светиться,

С криком дальше будет

Мысль моя носиться…

И что тогда боги!

Что сделает гром

С бессмертием духа,

С небесным огнем?

Ведь то, что я создал

Любовью моей,

Сильнее железных

Когтей и цепей!![138].

В-третьих, были у нас и критики Прометея ввиду совершения им безрассудного подвига, для которого не приспособлена ничтожная человеческая масса. У Баратынского в стихотворении «К Дельвигу» (1821) о Прометее мы читаем:

Похищенной искрой созданье свое

Дерзнул оживить безрассудный;

Бессмертных он презрел, – и страшная казнь

Постигнула чад святотатства.

Баратынский яркими красками рисует эту «казнь», полученную людьми от Прометея:

Наш тягостный жребий: положенный срок

Томиться болезненной жизнью,

Любить и лелеять недуг бытия

И смерти отрадной страшиться[139].

Людям остается только мечтать о небе, и Прометей в этом ничем не может им помочь.

Н. Щербина, которого мы уже упоминали выше, не только воспевает Прометея за дарование людям свободы и справедливости, но и рисует тот тяжкий путь, на который встало человечество после получения дара Прометея. Этот путь рисуется у Щербины в стихотворении 1842 года «Дар Прометея», между прочим, так:

Когда мы приняли огонь самосозданья,

Природа спрятала в свою немую грудь

И тайны ясные, и легкие познанья,

И тернием усыпала нам путь…

И бледен пламенник блестящий Прометея,

И стал уж он приметно догорать,

И мало сил у нас, и нет у нас елея

Божественный светильник поддержать[140].

К.М. Фофанов, рисуя беспомощность человеческой природы, которая не в силах воплотить свои высшие видения, свои фантастические, но счастливые призраки, причину этого видит в том, что он лишен творческого дара Прометея. Это свидетельствует о том, что поэт признает творческую силу и мощь Прометея, но себя считает лишенным этой силы и мощи. В стихотворении 1893 года «Не зажигая звезд, плывет по небосводу…»[141] он пишет, обращаясь к своим «призракам»:

О нет! Летите прочь, скорей летите прочь!

Не я вас напою дыханьем Прометея, –

Я нищ огнем души, я тростника слабее, –

Летите от меня в заоблачную ночь!

У Всев. Соловьева в рассказе «Бессо безумный» (1883) некий осетинский пастух Бессо набрел на прикованного Прометея и хотел его освободить, чему помешали его соседи по аулу, а он сам стал бродить вокруг скалы Прометея как безумный. Здесь нет прямой критики Прометея (который к тому же и не назван по имени), но почему-то местный пастух сошел из-за него с ума и проводит жизнь в непрерывном бродяжничестве[142].

В-четвертых, Прометей трактовался в русской литературе также как символ буржуазной и вполне политической революции, хотя она далеко не всегда выражалась буквально. Скорее, нужно говорить не о революционном содержании этих стихотворений, но о той радикальной атмосфере, в которой они появились и которая тоже невольно придавала им радикальный смысл. У Кюхельбекера, писавшего в атмосфере назревающего декабризма, Прометей покамест еще прародитель поэзии и вдохновитель человечества на лучшие мечты и подвиги. В стихотворении «К Промефею» (1820) Кюхельбекер пишет:

О, прийми ж, Промефей, все мое лучшее в дар –

Не удивленье одно, но любовь и звуки простые

Робких еще, но тобой смело настроенных струн![143]

Формально здесь не выражено никакой революции, а изложение мифа о Прометее идет в плоскости гётевского изображения Прометея, как символа художественного творчества. Формально никакого революционного пафоса не дается у Кюхельбекера также и в стихотворении 1839 года «Они моих страданий не поймут». Здесь поэт рисует тяжелейшую обстановку своей жизни в ссылке, где он окружен мелкими людьми и их ничтожными интересами и готов даже немедленно умереть, чтобы избавиться от окружающего его ужаса. Но среди этих страданий он все же не забывает великого имени Прометея и пишет:

Не говорите мне «Ты Промефей!»

Тот был к скале заоблачной прикован,

Его терзал не глупый воробей,

А мощный коршун[144].

Таким образом, даже страдания Прометея Кюхельбекер трактует как весьма завидный удел в сравнении с ничтожеством, мелкотой и полной бессмысленностью как своих собственных страданий, так и состояния окружающей его общественности.

Нет никакой открытой революционности и в стихотворении Н.П. Огарева 1841 года «Прометей». Здесь он призывает коршуна клевать его внутренности и называет его «палачом Зевса». Кончается стихотворение таким обращением к Зевсу:

А я, на вечное мученье

Тобой прикованный к скале,

Найду повсюду сожаленье,

Найду любовь по всей земле,

И в людях, гордый сам собою,

Я надругаюсь над тобою[145].

Формально здесь тоже не выражено никакого политического радикализма. Тем не менее в устах Огарева в 40-х годах прошлого века подобного рода стихотворение обязательно обладало политическим и даже