Яйца всмятку - Мари Соль

Генка ставит пакеты на пол.

— Эт что? — я киваю на сумки.

— Провизия, — он так и стоит на коврике возле двери. Как будто ждёт разрешения.

— Проходи, говорю, — приглашаю.

Генка пугливо озирается, смотрит вглубь квартиры. Как будто оттуда появится зверь. А что? Сорокин похож на медведя.

— Ты одна? — интересуется шепотом.

Так охота сказать: «Не одна». Вот сейчас выйдет Женя и настучит тебе по лбу.

— Входи! — приглашаю настойчиво.

Генка, поняв мой намёк, разувается. Прихватив пакеты, шагает за мной на кухню.

Он тщедушный, смешной. Правда, наш коллектив его любит! Почти сплошь женский, он опекает Геннадия всячески. Кто-то по-матерински, кто-то по-дружески. А кто-то, доподлинно знаю, претендует на большее. Например, та же Анька, давно положила на Геночку глаз. Но Генка в её сторону даже не смотрит. А зря! Ведь не старый ещё. Сорок пять. Мог бы жениться, ребёнка родить. А то так бобылём и помрёт…

— Ну, ты как себя чувствуешь?

— Да, нормалёк, — я кашляю в кулачок.

Генка качает головой:

— Ты хоть лечишься? Я тебе тут лекарства принёс всякие, — и принимается перечислять.

— Боже ты мой, ты всю аптеку скупил? — прерываю.

— Ну, не всю, — он смущается.

— Маску-то снимешь? Я чаю налью, — ставлю чайник. Варенье осталось и сырника два. Мне и Генке.

— Ой! Я же принёс язычки из столовой. Сегодня свежие были! Как ты любишь, — воодушевившись идеей чаепития, произносит мой гость.

«Ой, Гена, Гена! Поцеловать тебя что ли?», — думаю я с озорством. Вспоминаю, что я по легенде болею. А то бы точно расцеловала его в обе щеки.

Мы увлечённо пьём чай, Генка меня развлекает. Транслирует новости. Кто с кем поссорился, кто помирился.

— А у нас на складе в муке завелась мукожёрка.

— Кто?! — я смеюсь.

Но Генке мой смех непонятен.

— Ты что? Это такой паразит. Мелкий, чёрненький, жрёт и фекалии распространяет.

Мне снова мерещатся вши. И лобок начинает чесаться. Я осторожно чешу его сквозь халат.

— Ой, прости. Аппетит испортил? — сетует Генка.

— Ну, есть немного, — киваю.

— Теперь рецептуру придётся менять, пока новую партию не закупят. Вместо первого сорта второй.

— А цены опустят? — размышляю я вслух, — Это ж на качестве скажется.

— Скажется, — Генка вздыхает, — Убытки опять же.

— С нас вычтут, — я хмыкаю.

— А мы тут причём? — Генка хмурит кустистые брови.

Я смотрю на него:

— Святая наивность.

От чая вспотела, приходится сбросить и кофту, и шарф.

— Что? Жар? Может, приляжешь? А я посижу, — мельтешит.

— Да нормально, — машу на него.

— А вкусы и запахи чувствуешь? — Генка призывно ведёт носом по ветру.

— А то, как же? — смеюсь, — Язычок вот, к примеру, отменный. Наверно, из старой муки.

Мы усмехаемся. В этот момент открывается дверь и в квартиру заходит Катюха. На Генку в эту секунду страшно смотреть! Он бледнеет, слабеет. Наверное, хочет забраться под стол, или прыгнуть с балкона? Как будто мы тут занимались такими вещами, о которых Катюхе не следует знать.

— Ой, здрасте! — говорит Катька, увидев незваного гостя, — А чё это вы тут делаете?

— Да вот, — беру на себя объяснения, — Дядя Гена пришёл навестить. И лекарства принёс.

— Для папы что ли? — поднимает брови Катюша.

— Для папы лекарства, для нас язычки, — я киваю на выпечку.

Катька про всё забывает. Хватает оставшийся кусь:

— Вот спасибо!

Генка, которому я наступила на ногу, чтобы он не удумал меня перебить, принуждённо кивает:

— На здоровье, Катюшечка! Здравствуй!

Его тон вызывает улыбку. Катька хихикает:

— Ладно, пойду.

— Ты чего так рано? — кричу я ей в спину.

— Да, урок отменили последний, — бросает она.

Когда остаёмся вдвоём, сквозь молчание слышится явный вопрос: «А что с папой?». Но я не спешу отвечать на него. Обойдётся! Благодарю, давая понять, что пора уходить. Генку долго просить не приходится. Он понятливый.

В дверях произносит:

— Звони, если что, я на связи. Ты знаешь, где меня найти! — напоминает о лекарствах и необходимости принимать их по инструкции.

Катька в наушниках смотрит какой-то девчачий подкаст.

— Катюш, — вынимаю наушник, — Я можно твой лак для ногтей возьму?

— Да, конечно! — бросает она, — А какой?

— Ну, розовый, светлый, — припоминаю.

— Да, бери! Он всё равно мне не нравится, — хмыкает Катька.

— Уроки когда будешь делать? — интересуюсь.

— Ма, имей совесть! — произносит она, — Я только из школы пришла. Дай мне хоть немножечко передохнуть.

— Ой, устала она! Вы на неё поглядите, — журю я дочурку. Ласково глажу ей волосы.

— Не прилизывай, ма, — отстраняется Катька.

— Да пожалуйста, — я поднимаюсь, — Если хочешь растрёпанной быть!

Уже в дверях она окликает меня:

— А чего это дядь Гена для папы лекарства принёс?

Я застываю в проёме:

— Да так. А чего бы и нет?

— Ну, — Катька пожимает плечами, — Они же вроде эти… Ну, как их? Соперники.

— Чего?! — усмехаюсь.

— Только не говори, что ты не заметила, — совсем уж по-женски бросает Катюха.

— Чего не заметила? — щурюсь в ответ.

— Того, что дядь Гена залип!

— Это как? — поднимаю я брови.

Катька закатывает глаза, тем самым давая понять, насколько её мать отстала от жизни.

— Ну, влюбился, втрескался. Как там у вас говорят?

— У кого это, у нас? — я складываю на груди руки.

— У старпёров, — бурчит.

Цокаю языком, не найдя, что ответить.

— Умница-разумница моя! Давай полчаса, и садись за уроки.

А сама, уходя, размышляю. «Старпёры!». Да. Я в её возрасте думала также. Для меня все, кто старше тридцати были уже старики. А сейчас?

Лак находится там же, где все остальные. Кроме розового, в Катюхиной копилке есть куда более яркие. Вот как возьму, как накрашу лиловым! Тоже мне, бабку нашла…

Глава 6

Ещё через день у дверей возникает Сорокин. И на мой вопросительный взгляд говорит:

— Я кое-какие вещи возьму. Можно?

Пожимаю плечами:

— Пожалуйста.

Он после ночной. Обычно в таких случаях он потом целый день отсыпается. А тут вроде бодрый. Как будто и не работал! А, может и правда, отгулы взял? Тоже. Лечится.

Он исчезает в супружеской спальне. Теперь там, кроме мишки, которого он подарил мне однажды, никто не живёт. Я закрыла её. Словно вши могут выжить! Наверное, сдохли уже? Без носителя.

Эту квартира досталась мне по наследству, от бабушки. Сперва мы жили втроём. А затем вчетвером, когда появился Андрюшка. Он помнит бабулю! Её тёплые руки, и сказки, которые «баба» сама сочиняла ему.

Он просил меня потом:

— Расскажи.

Но у меня так красиво не получалось.

Когда бабуля умерла, мы