Папенькина дочка - Петр Сосновский

обчелся — многих забрала война. Рядом хватало одиноких, не знавших мужского тепла красавиц. Ей завидовали — и оттого злословили. У нее было все. Чего бы она еще хотела? Так это — жить в Москве. О Москве мать мечтала с детства — не удалось. Жизнь — изменила случайная командировка. Однажды ее, молодого специалиста машиностроительного завода отправили для выяснения какого-то вопроса на юг страны, где она и встретила отца. Главному инженеру однопрофильного предприятия девушка понравилась. Он не переадресовал ее другому человеку, а занялся сам — помог выполнить задание. Хотел даже задержать — продлить пребывание молодого специалиста, но отчего-то постеснялся. Отчего не мог объяснить. Намешано в нем было много чего — жил на перекрестке ста дорог. Могла взыграть в нем в тот момент кровь южного предка, не взыграла, заполнила сердце русская. Они тоже были в его генеалогическом древе.

Любовь Ивановна хотела уехать в Москву после окончания института. Но не получилось, ей пришлось ухаживать за престарелыми родителями. Не могла она их оставить, бросить. Затем матери помешало замужество.

Большой мегаполис — близкий — тридцать километров всего от городка и далекий тянул ее к себе. Там ее жизнь была бы совершенно иной — Николай Валентович всегда был бы у нее на глазах. Но так ли это было бы — большой вопрос. Одно мне было ясно, отец любил наш маленький городишко — родину моей матери. Столица отцу и даром не нужна была. Она у него ассоциировалась с работой и всего лишь.

Жизнь отца — прошлая, до определенного момента, где-то на юге страны, мне была совершенно неизвестна. О ней он не рассказывал, наверное, из-за того, что она ему была когда-то навязана вместе с должностью главного инженера на одном крупном заводе или же по причине того, что он не хотел травмировать мать. Я знаю, свой перевод в министерство Николай Валентович принял, как судьбу — с энтузиазмом. Он приехал не в столицу, куда его пытался вытащить какой-то товарищ — он приехал к Любови Ивановне. После того, как она дала добро выйти за него замуж, Николай Валентович поспешил в министерство в Москву с чувством благодарности к другу, хотя в дальнейшем особенно и не привечал его. Дома мне товарища отца удалось увидеть лишь однажды и то по случаю, требующему его безотлагательного участия.

Я, часто смотрел на мать. В ее жизни я также, как и в жизни отца находил много белых пятен не понятных мне. Любовь Ивановна была красавица. За ней должны были увиваться мужчины, да и увивались, но она строго держалась за Николая Валентовича. Бросая взгляды в прошлое, я нет-нет и приходил к мысли, что такую женщину как мать Николай Валентович просто ни мог не полюбить.

Задолго до начала танцев — я оделся и побежал к Преснову. Он жил на соседней улице. Дворами до него можно было добраться за пять-десять минут.

Дом был двухэтажный. Я вошел в нужный мне подъезд и, не поднимаясь, принялся давить на кнопку звонка.

Дверь мне открыла мать Виктора — Нина Михайловна, невысокого роста, плотная женщина. Где-то в глубине помещения до меня донесся хриплый голос его отца: «Кто это там?»

Я тут же ответил:

— Это я, Андрей!

— Ах, Андрей. Давно не был, давно. Ты, проходи, Виктор уже ждет! — сказал, вывалившись из комнаты в прихожую, Василий Владимирович — крупный, знающий себе цену мужик.

Василий Владимирович Преснов был очень доволен своей жизнью — он с семьей жил в большой отдельной квартире, выданной ему заводом, получал прилично и часто за спиной я от него слышал: «Ну, и что, что Николай Валентович имеет приличную должность? Я рабочий, но у меня зарплата по более его будет».

Годы лихолетья — застоя и так называемой перестройки с Василия Владимировича Преснова уже пенсионера лоск довольства сдули. Он ходил, мыкался по улицам и всем знакомым, а порой даже чужим людям жаловался: «Обобрали нас. Не пенсия — слезы. Я всю жизнь проработал кузнецом — не каждый смог бы, не каждый. (Тут он был прав.) А они — эти буржуи обещали нам счастливое будущее! Мы, как дети верили им! Обманули нас, обманули, вот раньше жили, так жили! Нужно гнать этих кровопивцев с трона, гнать взашей. У нас разные дороги. Им, нас рабочих не понять».

Танцы в доме культуры были не часто два раза в неделю. Это меня устраивало. Я не хотел огорчать Физурнова. Мое своевольное поведение не должно было сказаться на спортивных результатах — иначе мне несдобровать.

Дом культуры я посещал осторожно. Для меня было важно знать, девушка пришла или нет. Я, входил в зал, осматривался. Находил ее — в противном случае — отправлялся домой. Танцевать я не умел, крутился возле ребят Виктора и Михаила — пробовал: под быструю музыку — прыгал, а под медленную — топтался, переминаясь с ноги на ногу. Все это я проделывал, приглашая своих знакомых — местных девчонок. Моя зазноба была не из их числа — приезжая.

Наш городок держался только за счет машиностроительного завода. Его сокращенно называли — «машзаводом». Я не знал ни одной семьи, в которой хотя бы кто-то из ее членов когда-нибудь да не работал на нем. На машиностроительном заводе работала моя мать. На нем работали родители моих друзей.

Техникум снабжал завод специалистами, а нашим парням еще давал невест. Многие девушки после его окончания, выйдя замуж, оставались жить тут же в городке.

На танцах крутились в основном свои ребята, — чужие — иногородние — остерегались. Если и ходили, то только «сорви головы». Им было море по колено. Они, не глядя на размеры кулаков наших парней, какими бы они не были большими — не боялись.

Местные — свои девчонки у нас в городке особым расположением у ребят не пользовались. Все внимание отдавалось приезжим. Прежде, всего, из-за того, что они вели себя более расковано — не чувствовали рядом за собой надзора родителей. Еще с ними было легко общаться. Не маловажное значение имело и то, что многие из них до того поражали нас своей красотой — мы просто обалдевали.

Правда, я, долгое время, не обращал внимания ни на своих девчонок, ни на чужих — приезжих. На лекциях я слушал преподавателей, а не крутил по сторонам головой. Из-за этого друзья надо мной часто подтрунивали. Они считали, что я у себя на уме. По их мнению, раз я пришел из армии, то должен был гулять напропалую, но вот не гулял,