Опыты для будущего: дневниковые записи, статьи, письма и воспоминания - Александр Михайлович Родченко

Ося всё такой же, мечется по комнатам с книгами и, как всегда, всё у него в книгах, – коридор, столовая, и у него всюду, где только можно положить, книги…

Интересно говорит…

Ищет, где купить рисунки Чекрыгина.

Лиля Юрьевна подарила две акварели Д. Бурлюка.

Ося говорит, что нужно помочь библиотеке имени В. Маяковского: это единственное место, где можно будет увидеть всё новое в литературе и искусстве Запада и всю историю левого искусства в СССР, так как имя Маяковского связано и с Пикассо, и с Леже, и с другими, и с нашими футуристами и по сегодняшний день.

Постепенно втягиваюсь в воспоминания, уже ложась спать, думаю, что завтра нужно писать и вспоминаю подробности. Вероятно, так же интересно писать роман, жить жизнью своих так называемых «героев» и засыпать, обдумывая их поступки.

Можно позавидовать Флоберу, но живопись тоже похожа на это. Просыпаясь утром, думаешь о своей вещи и, собираясь спать, еще долго сидишь перед живописью, намечая на завтра, что нужно сделать.

Это такое удовольствие жить произведением, что я еще не знаю в жизни более высокого удовольствия, чем от такого существования. Из-за одного этого только и стоит жить, а всё остальное кажется таким неважным.

На ночь, забираясь на свой балкон в мастерской, я захватил ряд книг. Нужно посмотреть и поучиться, как писать. Взял Мериме и Бабеля; ну, конечно, у Мериме такой реалистический отработанный стиль и так писать и так, вернее, отделывать, во-первых, ничего не напишешь, во-вторых, не подходит к теме. Для такого письма должен быть сюжет сам по себе глубоко интересный, независимо от формы. Такой сюжет, что всякий может рассказать, и будет интересно. Ну, а если это спокойное повествование, а не происшествие, тогда стиль Мериме не поможет, то же и Бабель. Нет, необходимо прочесть Пруста и Джойса.

12 мая 1939 года.

Сегодня день пропал, ничего не писал. Всякие личные дела заняли день, и мне очень жаль, что это сбивает настроение.

Как я боялся, что будет трудно писать и мало интересно творчески, а особенно отрабатывать.

Но сейчас, оказывается, очень хочется уже отрабатывать, и я даже пробовал начало отработать. Правда, что ничего особенного не вышло, но я надеюсь и это одолеть.

1924 год

Я занялся радио, начал строить радиоприемник 4-х ламповый. В продаже тогда таких не было. После него хотел сделать супергетеродин, но не было переменных конденсаторов, и мне очень хотелось иметь два заграничных одинаковых, а так как Володя уезжал в Париж, я его попросил привезти.

В то время нельзя было ввозить радиочасти из-за границы.

По приезде Маяковского звонят Брики: приходи, Володя приехал.

Пришел, он дает со стола один конденсатор, завернутый в бумагу, а другой из чемодана в коробке. Оказывается, он боялся, что на таможне отберут два, так он один вез кармане, а другой в чемодане.

Настолько внимателен был он, как он исполнял всякие просьбы.

Но самое замечательное – это было с другой просьбой.

Уезжал в Германию мой хороший знакомый – инженер. Я ему советовал купить себе «Лейку». «Лейки» только что появились, и в СССР их еще не было. Мне тоже хотелось «Лейку», но столько валюты у меня не было, да и две он всё равно бы не привез, поэтому я себе просил «Эско» – дешевый аппарат на кинокадр.

Когда он приехал, то оказалось, что себе «Лейку» он привез, а «Эско» со своим увеличителем попросил другого инженера привезти. Тот не привез, а сдал эти аппараты в наше посольство. Год эти вещи там лежали. Я, конечно, попросил Володю привезти (я не знал, что за увеличитель).

Вскоре Володя приезжает, дает мне документ и говорит: «Иди, получай, привез, но замучился с этим увеличителем, он такой тяжелый и большой»[176]. Действительно, если бы я знал его величину, я бы постеснялся попросить Володю. Но он опять, несмотря на неприятные и канительные хлопоты, привез всё. Я еще забыл сказать, что ему пришлось доставать и лицензию на всё это.

Он также купил и отправил из Парижа кинорежиссеру Кулешову – форд спортивный.

Внимательность его была и без просьбы.

Володя привозил из каждой поездки, как и другим, мне всегда что-нибудь.

Так он привез пастель (цветные карандаши).

Из Парижа – фотобумагу, подарок знаменитого Ман Рея[177].

Это была новинка – фотобумага на прозрачной подложке. Фотоснимки самого Ман Рея.

Две гравюры Пикассо, подаренные ему Пикассо, он подарил мне.

Я их, везя домой, к сожалению, выронил.

Привозил он монографии, журналы и т. д.

К работе над советской рекламой он относился очень серьезно. Так, Володя даже в союзе составил расценки всяких рекламных работ, там эти расценки утвердили, в них всё было тарифицировано: текст, эскиз, художественное исполнение. Мною был сделан альбом наших работ для показа заказчикам.

Утром он ходил и принимал заказ, брал цифровой и тематический материал. Часто это было большое количество отчетов, скучных книг, которые он прочитывал и выписывал цифры тем и прочее.

Вечером, часов в 7, в 8 я приходил. Иногда он еще дописывал тексты при мне, иногда они уже были готовы.

Текст был не один, он был с рисунком, который он не мог не сделать, хотя каждый раз говорил, что «вот это я нарисовал, но тебе, конечно, не нужно, это я так, для ясности».

Он знал, что я не делал по его рисункам по той причине, что они были сатирические, в стиле лубка.

После определения размеров и назначения работы я шел домой, где немедленно садился за эскизы. Приходили ребята – студенты из ВХУТЕМАСа Жигунов, Быков, Соболев и другие и, расположившись у меня в мастерской, принимались за исполнение. Я же делал следующие эскизы, следил за исполнением, выполнял сам ответственные куски, намечал пропорции.

Работали иногда засветло. Утром, в 11, я уже нес плакаты Володе или он заходил за ними… Вечером повторение того же плюс расплата со мной, иногда и переделка.

Володя аккуратно звонил мне, сообщая о приеме и получении денег. Что было очень ценно и замечательно – он был настоящим человеком дружбы и коллектива.

Работы всё прибавлялось, и я от бессонных ночей свалился, заболел малокровием и нервным расстройством, пришлось сократить работу. Володя привлек тогда Левина и Лавинского и многое стал делать сам.

Потом работа эта прекратилась.

В Моссельпром назначили художника Юона; Юон, конечно, больше работы нам не давал.

Компания РАППа и МАППа, конечно, всячески нас выживала и старалась нашу работу всячески охаять и ликвидировать. Чего она и добилась.

Конечно, ей было