Восхождение Плотника. Том 2 - Антон Панарин

Этой секунды мне хватило. Кастет вновь обрушился на висок с хрустом раскалывающегося арбуза. Рыбоподобная дрянь отлетела к дальнему краю лодки. Посудина качнулась, зачерпнув воды. Я вскочил на четвереньки и бросился добивать. Прыгнул сверху на паскуду и лупил до тех пор, пока её череп не треснул залив меня холодной зеленоватой жижей.

Тело твари задёргалось в предсмертных конвульсиях, скрючившись на дне плоскодонки и обмякло.

Тяжело дыша я привалился к борту лодки, хватая ртом воздух. Грудь горела от порезов, предплечьё подёргивало от укуса. А у борта лодки визжала вторая тварь пытаясь выдернуть нож, который я так удачно вколотил в борт лодки.

Я перегнулся за край плоскодонки и выловил весло из воды. Оно плыло в метре от меня. Подтянул его к себе, перехватил двумя руками поудобнее словно бейсбольную биту.

Нечисть увидела замах и забилась сильнее. Выпуклые бельма уставились на меня. Пасть раскрылась в беззвучном крике. Весло обрушилось на макушку со всего размаха.

Бельма нечисти закатились. Тело обмякло, повиснув на пришпиленной руке. Немного помедлив, я достал трофейный нож отнятый у амбалов из-за голенища сапога и вогнал его в шею твари, откуда струёй ударила желёная жижа. После чего брезгливо выдернул нож, обмыл его в воде и спрятал в сапог, только после этого стал вытаскивать из борта нож который немногим ранее отобрал у внуков старосты.

Проклятье, а это уже становится традицией. Отбирать ножи у обидчиков. Скоро у меня будет целая коллекция! Я выдернул нож одним рывком. Лезвие вышло с чавкающим звуком, и безвольное тело соскользнуло в воду.

Первую тушу я вышвырнул в воду следом. Оба тела закачались на поверхности, медленно уплывая вниз по течению. Зеленоватая кровь расходилась вокруг них кольцами, окрашивая воду в мутный болотный цвет.

Я сидел на залитом водой днище. Дышал так, словно пробежал марафон в противогазе. Кастет намертво прилип к пальцам, разжать кулак не получалось. Руки тряслись, грудь горела от порезов. По щеке текло что-то склизкое.

Вытер лицо рукавом и посмотрел на мутный след. Кровь этих тварей остывала на коже, стягивая её как засыхающий клей. Я сплюнул в воду и потянулся к веслу.

Нужно грести к левому берегу. Григорий ведь предупреждал, а я утонул в своих мыслях и забыл. Вёсла заскрипели в уключинах. Лодка двинулась вперёд, оставляя за кормой расплывающееся бурое пятно. Два тела медленно уходили вниз по течению, кружась в ленивом водовороте.

Я грёб и поглядывал на воду. Пузыри больше не появлялись. Пение птиц потихоньку возвращались. Через четверть часа лес по правому борту снова зашелестел и утонул в щебете птиц.

Солнце по-прежнему светило ярко и безмятежно. Река несла свои воды как ни в чём не бывало. Словно пять минут назад меня не пытались сожрать. До родной деревни оставалось всего ничего. Я стиснул зубы, налёг на вёсла и погрёб вдоль левого берега.

На правом берегу, среди корней прибрежной ивы, что-то шевельнулось. Мелькнула серо-зелёная макушка, блеснули мутно-белые глаза. И всё это скрылось под водой без единого всплеска. Однако нападения не последовало. Странно всё это. Будто тварей что-то держало на правом берегу и не давало доплыть до левого. Может волхвы раскидали какие-то обереги или ещё что? Чёрт их знает.

Когда мышцы стали пылать огнём и отказывались двигаться, деревня показалась из-за излучины как-то разом, вся целиком, словно кто-то отдёрнул занавеску. Частокол на холме, вышки с дымящимися трубками стражников, покосившиеся крыши, огороды и задворки, от которых по склону тянулись жёлтые полосы выжженной травы.

Я направил лодку к пологому берегу, где из глинистого откоса торчали корни старых ив, и загнал её носом в мелководье. Весло воткнулся в илистое дно, и лодка остановилась позволив мне спрыгнуть на берег. С трудом я вытащил плоскодонку на берег и полез вверх по склону, цепляясь руками за траву.

Добравшись до частокола, я кивнул стражнику на вышке и тот тут же спрыгнул вниз завалив меня вопросами.

— Ха! Ярый, ты где пропадал? А чего весь в крови? Медведь в лесу напал что ли? Или это ты с перепоя в куст малины влез и рубаху порвал?

— Очень смешно. — Скептически ответил я и пошел дальше.

— Да ладно тебе. Чё ты? Обиделася что ли? Расскажи чё случилось то?

— Жена твоя поцарапала меня в порыве страсти. — Буркнул я, но стражник не услышал.

Деревенская улица встретила меня запахом навоза, печного дыма и кислой капусты, и все три аромата перемешались в такой коктейль, от которого нос нормального человека попытался бы сбежать с лица. Но для меня после болотной сырости ведьминых угодий и дыхания тварей напавших на реке даже навоз ощущался почти как дорогой парфюм. Родные ароматы, чтоб их.

Я свернул на тропинку, ведущую к дому Древомира, и прибавил шагу, потому что беспокойство за мастера грызло меня с самого утра. У калитки Древомирова дома я остановился перевести дыхание и увидел Петруху. Рыжий детина сидел на крыльце, подперев щёку кулаком, и ковырял ногтем заусенец на большом пальце с сосредоточенностью хирурга, проводящего операцию на открытом сердце.

При виде меня он вскочил с такой скоростью, что крыльцо жалобно скрипнуло, а половица под его левой ногой прогнулась на добрый сантиметр.

— Ярый! — выпалил Петруха, и на его веснушчатой физиономии проступило такое облегчение, какое я видел только у прорабов, когда им сообщали, что проверка из Ростехнадзора перенесена на следующий квартал. — Ты чё такой потрёпанный? Случилось чего?

— Ага. Аллергия у меня, вот и расчесал кожу до крови, — усмехнулся я, сбрасывая мешок на крыльцо. — Как мастер?

Улыбка мигом слетела с Петрухиного лица, и он покосился на дверь, понизив голос до шёпота, который при его комплекции звучал примерно как нормальная человеческая речь:

— Худо, Ярый. Совсем худо. Третий день не встаёт. Есть почти перестал, только воду пьёт, да и то через силу. А вчера ночью бредил и звал какую-то Пелагею.

Пелагею значит он звал? Не меня, спасителя старческой морды, а ведьму, в которую когда-то был влюблён. Оно и понятно, когда человек чувствует приближение конца, он вспоминает людей, которых любил. Даже если любовь эта осталась безответной.

— Ну что Петя? Танцуй. Я сплавал в город и немного заработал. — Сказал я протянув Петрухе четыре золотых.

Петруха моргнул, не веря