Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

Я стремительно взрослел на этих Играх. Детские идеалы разбивались о реальность, как волны о скалы. Романтические представления о героизме разлетались в прах при виде раздробленных черепов и вспоротых животов. И постепенно приходило понимание — горькое, трезвое понимание — что один человек не может перестроить систему. Если, конечно, он не Император всея Руси. Да и Императоры не всесильны: они не могут идти наперекор правящих элит, не могут в одночасье отменить вековые традиции. Империя — это гигантская машина, в которой каждый винтик играет свою роль. И заменить один винтик означает лишь то, что машина продолжит работать, может быть, с небольшим скрипом, но работать.

— Я не знаю, что буду делать после, — наконец честно ответил я. — Если бы священникам было дозволено жениться, стал бы клириком, как планируешь ты, Юрий… Уехал бы куда-нибудь далеко, в тихий приход на окраине империи, где не знают моего имени и не помнят моих грехов. Может, тогда бы душа моя обрела покой, которого так не хватает. Может, тогда бы кошмары перестали преследовать меня по ночам.

Я не сказал им о предложении Гдовского стать наставником на Играх Ариев. Идея эта всплывала в моей голове все чаще и чаще, но озвучить эту мысль я был не готов даже самым близким друзьям. Пока не готов. Потому что это означало бы признать, что я планирую жить после того, как убью князя Псковского. А у меня не было уверенности, что это возможно.

Повисла тяжелая пауза. Мы лежали под звездным небом, каждый погруженный в свои мысли о будущем, которое казалось таким далеким и неопределенным, туманным, как утренняя дымка над Ладогой. Ветер шелестел в кронах деревьев, создавая иллюзию шепота — будто сами деревья обсуждали нашу судьбу. Ручей журчал свою вечную песню, безразличную к человеческим печалям. А где-то вдали ухала сова, напоминая о том, что лес живет своей жизнью, и наши проблемы ему безразличны.

— У нас есть более важная проблема, чем неопределенное будущее и длина причиндал, — с горькой усмешкой сказал я, решившись наконец разрушить нашу идиллию. — Угроза Тульского. Вы так славно бились за десятую Крепость, что у нас прибавление — два пятирунника. И оба могут управлять Рунным Камнем. Но дело даже не в этом.

Я повернул голову и посмотрел Юрию прямо в глаза. Нужно было сказать это напрямую, без обиняков и недомолвок. Друзья заслуживали правды, какой бы горькой и страшной она ни была. Они имели право знать, в какой опасности находятся.

— Тульский предложил мне выбор — он или вы, — голос мой прозвучал хрипло, и я замолчал на мгновение, собираясь с духом, чтобы продолжить. — Он не знает о нашей кровной связи и о том, что выбора у меня на самом деле нет. А если бы и был, я бы вас не предал…

Слова застряли у меня в горле, и я закрыл глаза, пытаясь выкинуть из головы воспоминания. Перед внутренним взором мгновенно возникло лицо Алекса Волховского — первого убитого мной ария. Широко распахнутые от ужаса и непонимания глаза, рот, открытый в беззвучном крике — лицо моего спасителя до сих пор преследовало меня в кошмарах, возвращаясь снова и снова.

— Он убьет тебя, Юрий, — тихо, но твердо произнес я, глядя другу прямо в глаза. — Это лишь вопрос времени. Времени и обстоятельств. Ярослав хочет отомстить за Бояну и его останавливала лишь нужда во мне…

— Я дорого продам свою жизнь! — вспыхнул Юрий, приподнимаясь на локтях и сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Через связь я почувствовал гордость, смешанную с яростью, готовность сражаться до последнего вдоха. Ростовский не боялся смерти, но не собирался идти на нее покорно, как агнец на заклание. Он был готов сражаться.

— Это не имеет никакого значения для того, кто сгорает в погребальном костре, — возразил я с горечью, которую даже не пытался скрыть. — Мертвому все равно, сколько врагов он утащил за собой в могилу. Все равно, насколько красиво он умер. Он просто мертв. И все.

Свят все это время молчал, но теперь заговорил, и в его голосе звучала тревога, смешанная с решимостью.

— Ты предлагаешь организовать мятеж? Свергнуть Тульского силой? Но мы втроем ничего не сделаем, даже с твоими шестью рунами. У него слишком много сторонников. Командиры других отрядов пойдут за ним, а не за нами. Они боятся его. И боятся перемен.

— Этот путь тоже ведет нас к погребальному костру, — я покачал головой, глядя в звездное небо. — Даже если нам удастся убить Ярослава, его люди порвут нас на куски.

— А что тогда? — нетерпеливо спросил Свят, переворачиваясь на живот и подпирая голову руками.

Я глубоко вздохнул, готовясь озвучить мысль, которая крутилась в голове уже несколько дней, не давая покоя. Мысль опасную, граничащую с предательством идеалов, в которые нас учили верить с детства. Но единственную разумную в нашей ситуации.

— Нужно уходить! — решительно сказал я. — Уходить к апостольникам и сражаться вместе с ними. У нас впереди вся ночь — до утра никто не хватится. А когда Тульский поймет, что мы ушли, будет поздно снаряжать погоню!

Мои слова повисли в воздухе как приговор. Свят и Юрий переглянулись, как в их глазах отразилось потрясение, смешанное с непониманием. Дезертирство для ария — один из самых тяжких грехов. Хуже, чем трусость в бою. Хуже, чем предательство товарищей. Хуже, чем убийство ребенка. Потому что дезертир предает не одного человека, а весь Род, всю систему, все, на чем держится Империя.

— А как же твоя Лада? — спросил Свят после долгой, напряженной паузы, приподнявшись на локте и глядя на меня широко раскрытыми глазами, которые в лунном свете казались чернильно-черными.

Вопрос ударил в самое больное место, будто нож воткнули между ребер и повернули.

— Ей ничего не грозит, — ответил я, и в груди что-то сжалось от боли, которую я пытался не показывать. — После смерти Бояны Тульский с девчонок пылинки сдувает. Он не посмеет тронуть целительницу. Это было бы самоубийством — кадеты разорвут его на