Цветок яблони - Алексей Юрьевич Пехов

— Смерть многогранна, — неожиданно для всех ответил Саби. Говорил он торжественно, почти нараспев. — Она заканчивает нашу жизнь, но делает это по-разному. Иногда легко, как с теми воинами. Иногда тяжело, как с этими несчастными.

— Шерон? — догадался акробат. — Все затеяно ради нее?

— Та, кто разорвет этот мир и соберет его заново. Так было предсказано милосердной. — Старик выглядел очень довольным, что его поняли. — Тзамас ощущала каждую муку, каждый конец пути. Эта ноша упала на ее плечи, придавила.

— Но она справилась, — напомнил Тэо.

Старик, старый филин, прилетевший на разоренный погост, скривил рот в гримасе, которая оказалась улыбкой:

— «Нет идеала. Даже я, взявшая вас под опеку, не вижу всего, что должно быть. Иногда будущее так и остается тенями». Наша госпожа говорила об этом, — в прозвучавшей фразе слышалась легкая грусть. — Но ошиблась не всемилостивая, а сущее, что теперь здесь. Ибо тзамас справилась с испытанием, преодолела силу, что грызла ее. «Со смертью старый враг потерпел неудачу. Ибо она не подчиняется никому и нельзя планировать с ней никаких дел».

— Можно говорить на человеческом языке? — с раздражением прошипела Бланка. — Или вообще не говорить? Мы не на прогулке.

— Он о том, что если бы Шерон потеряла разум, нас здесь не было, — словно не замечая этой вспышки раздражения, пояснил Мильвио, внимательно глядящий под ноги, чтобы не наступать на подозрительные, на его взгляд, места. — Мы бы сейчас занимались не решением этой проблемы, а бежали со всех ног. Куда-нибудь. Или оказались мертвы. А значит, ничем не помешали тому, что теперь находится в теле Нейси. Оно учло все, не доверяя даже тем барьерам, которые выставило, чтобы живые сюда не прошли.

— Это все гадание по пятнам на луне, — отмахнулась Бланка.

— Допусти мысль, что лунные люди вполне могут гадать по луне. Мы ничего не знаем про ту сторону. Что движет существами, которые приходят оттуда. К чему они стремятся?

— Поглотить мир, конечно же. Уничтожить нас.

— Это миф последней тысячи лет. В мое время демоны существовали где-то рядом. Плели свои сети, охотились на нас, сражались с нами. У них было много возможностей захватить и уничтожить. Они даже делали это с некоторыми герцогствами. А мы противостояли им. Но никогда не понимали целей. Мы видели лишь фрагмент картины. Потому что не знаем прошлого. Историю Шестерых. То, что случилось тогда, несет последствия произошедшего — сквозь эпохи. А мы как муравьи, даже не можем оценить масштаб сотворенного шауттами.

— Или Вэйрэном.

— Или им, сиора. Буду с тобой честен — мне не так уж и важно, кто это начал и чем желает закончить. Раньше было, теперь же меня волнуют не причины, а последствия. Магия почти исчезла и, возможно, мы уже опоздали.

— Как-то не свойственно тебе унывать, — с сочувствием произнес Тэо.

Треттинец через силу улыбнулся.

— Я несколько устал в последнее время. Не обращай внимания, сиор. Встреча с Маридом пробудила старые воспоминания. Сейчас я жалею, что Тион мертв, а этот лжец жив. Останься в мире мой друг, он бы справился с бедами куда лучше, чем я.

— Я знаю твои сомнения, — Бланка подняла лицо к небу. С плотных облаков падали едва ощутимые кожей кристаллики снежинок. Таяли, превращались в мерзкую липкую морось. — Младшие братья всегда боготворят старших. Особенно, если они, и правда, достойны. Но подумай, что порой младшие вырастают и делают то, чего не смогли бы сделать те, на кого они когда-то равнялись. Ты сделал многое. Больше, чем все, кого я знаю. Кстати, вы заметили? Мертвых больше нет. Здесь пусто.

Город, действительно, перестал походить на погост, хотя они находились в многолюдном в прошлом районе, обрамленном сразу пятью прежде прекрасными башнями.

Перед ними высилось массивное здание с позеленевшим куполом, опиравшееся на колонны, точно горилла на руки. Некогда белые стены за сотни лет стали серыми, почти черными.

— Там? — удивился Мильвио.

— Да, — коротко, едва разжимая зубы, произнесла Бланка.

— Почти смешно, — треттинец поудобнее перехватил щит. — Не знаю, как сейчас его называют и что в нем, но в мое время здесь был дом Кама. Этого уродца создал он — от первого до последнего камня. Мелистат с Лавьендой любили сюда приезжать. Пиры мой друг Кам, несмотря на общую мрачность характера, закатывать умел. Ну что же. Значит, пришло время вернуться сюда после стольких лет.

— Почему оно не нападает? — Тэо с подозрением осматривал каменную лестницу, ведущую к зданию.

— Потому что это логово, мой друг. А некоторые звери предпочитают не бегать за едой, а поджидать ее в своей берлоге. И когда мы придем, придется сражаться с этим зверем.

Путь к зданию показался Тэо невыносимо долгим. Словно он ехал в старом цирковом фургоне через пустые осенние поля. Убранные, размокшие, терзаемые порывистым ледяным ветром. И эти поля бесконечны, они тянутся через все герцогство без конца и без края.

У дверей, вырванных из петель невероятной силой, сломанных и покрытых все той же слизью, Мильвио на несколько секунд остановился, прислушиваясь, а после сказал Бланке:

— Полагаю, сиора, приходит твое время.

Госпожа Эрбет повела плечами, будто по ее спине пробежали холодные мурашки, и сжала в ладони буро-бордовый клок, испачканный кровью.

Они вошли в логово Облака, больше не разговаривая друг с другом.

Тэо ожидал чего-то мрачного, ужасного, вроде костей и крови, но их встретила висевшая в воздухе пыль, мягко кружившая в копьях света, поскуливающий брошенным псом ветер, заблудившийся на втором этаже, и… паутина.

Толстые, угольно-черные, словно попавшие сюда из мутских джунглей, путы тяжелыми шипастыми тяжами тянулись по стенам, цеплялись за выступы и выемки в стенах, обвивали балюстраду, стремились к высокому потолку, чтобы свисать с него подобно качелям.

Это странное «шелковое» кружево, не выглядящее опасным, вызывало в Тэо единственное желание — разжечь огонь и спалить здесь все. Ему хотелось этого настолько сильно, что начал болеть позвоночник, и он ощутил, как на лбу выступает пот.

А потом он заметил ее.

Нейси сидела между двух мраморных лестниц, парой змей взбиравшихся вверх. Пружина не видел ее раньше и глядел на великую волшебницу со смесью жалости и отвращения.

Золотые кудри выцвели, поблекли, свалялись в один неаккуратный колтун. Запавшие глаза, мраморные шарики, смотрели прямо на Тэо и не видели его. Рот приоткрыт, ставшие розовыми зубы оскалены. Бледно-желтая кожа обтянула череп так, что лопнула слева, обнажая сахарно-белую скулу и височную кость.

Если в этой женщине и было раньше нечто прекрасное, то теперь осталась лишь жалкая нагая оболочка с истерзанным телом.

Ее ребра оказались вскрыты, распахнуты, точно створки моллюска, и