Яйца всмятку - Мари Соль

— Ну, она в обиде, — начинаю издалека подбираться к главному.

— За что? — терпеливо «толкает в спину» мама.

Я долго гоняю во рту скорлупу, что попала на зуб. В итоге плюю на ладонь. И бросаю к прочим очисткам.

— За измену.

За столом воцаряется молчание. Мне так охота поднять глаза и увидеть лицо мамы. Какое оно сейчас? Удивлённое? Или разочарованное? Злое навряд ли. Мать злиться не умеет. Только «понарошку».

— Ну, вот, — произносит она, — Дождались. Кровь не водица.

— О чём ты? — смотрю на неё.

Мама сжимает до бледности губы:

— Вот оно где проявилось, отцовское семя.

— Да… чего ты? — бросает меня назад этой репликой, — Причём тут отец?

— Да притом! Что он тоже…, — она не заканчивает эту фразу. Но я знаю концовку: «Он тоже мне изменял. Постоянно! А я терпела. А не нужно было терпеть». Миллион раз уже слышал подобное.

— Наследственность здесь ни при чём! — гаркаю я, — И закончили с этим!

Знает ведь, как я не люблю этих сравнений. Что самое пакостное для меня — это быть сравнимым с отцом. И самый лучший способ меня уязвить, это сказать: «Ты вылитый папа». Да, внешне, я может и вылитый! Но только я не он.

— А ты же мне обещал, что не будешь таким, как отец, — заводит «шарманку».

— Я не такой! Я ж не вор! — со своей стороны я давлю на больное. Матери очень не нравится, когда я называю его бандитом, или вором. То есть называю вещи своими именами.

— Ну, а кто ты? — возмущается мама, — Ты украл у неё драгоценное время! Сколько длится эта твоя связь?

Я думаю: «Говорить, или нет, что три года?». Ольга всё равно скажет. Не скрыть.

— Три года, — роняю.

Вместо ответа мать вздыхает с досадой:

— Ой, батюшки! Вылитый папка. Вот он тоже с последней три года кутил, до того, как его посадили.

— Так, ну всё! — я встаю.

— Ты куда? — удивляется мама, — А яички?

— Обойдусь, — отвечаю.

— Обиделся что ли? Подумаешь, цаца! — привычка «ботать по фене» иногда проскальзывает в её разговоре, даже спустя столько лет.

Последние годы отсидки отца были трудными. Мать, как будто предчувствуя, готовила почву. Всё боялась, что нас предадут. И уболтала тёть Таню приютить, если что. Та как раз была после развода! Так что с охотой «взяла на постой».

— Вот, десяток возьми! — суёт мать в пакет упаковку яиц.

Я молчу. Обуваюсь.

— Ну, и что же ты думаешь делать? Вот так вот оставишь семью и уйдёшь с полюбовницей жить? — слышу сзади язвительный голос.

— Мам! Ты вообще-то мать моя, — решаю напомнить, — Должна быть на моей стороне, что бы ни случилось.

— Так я на твоей стороне! — говорит, вскинув брови, а затем уточняет, — Как мать! А как женщина, я на стороне Ольги. Потому, что понимаю её. И что мне, по-твоему, делать? Разорваться надвое?

— Нет, никаких жертв, мам, — я смягчаюсь, — Береги себя, ладно?

— Звони! Если вдруг, — говорит, когда я стою возле лифта, — У нас тут и комнатка есть для тебя.

«Хороша перспектива», — думаю я. Даже не знаю, что должно случиться, чтобы я добровольно приехал сюда. Доживать в городишке, в компании матери с тёткой. И слушать их бред!

— Спасибо, мам, — решаю закончить на доброй ноте. И, махнув, сажусь в лифт.

Уже оказавшись в машине, я думаю: «Ведь она неспроста промолчала? Ведь я был уверен, что мать уже в курсе. И ехал в надежде себя оправдать». Значит ли это, что «развод» это просто слова? А документ? Ну, что документ. Нацарапала «филькину грамоту», подослала ко мне «казачка» для острастки. Даже деньги мои прикарманила!

Н-да, вот этого я никогда не прощу. Не думал я, Оленька, что ты окажешься такой жадной и расчётливой. Никогда не замечал за тобой нездоровой тяги к деньгам. Или это твой способ меня наказать? Что ж, хорошо! Я наказан. Довольна? А теперь поживи в одиночку и подумай над своим поведением.

Уж если Анжелка и то никому не сгодилась, то ты и подавно! Будешь до старости лет нянчить внуков. Если они ещё будут у нас с тобой. А то и просто состаришься в одиночестве. И это при живом-то муже! И кто назовёт тебя умной после этого? Разве что твой задохлик Гена.

От злости я сам не замечаю, как вцепляюсь в руль.

«Гена умнее тебя», — сказала она. «Гена знает». Гена, мать твою! Начистить ему физиономию что ли? Советчик хренов! Небось, ещё и процент поимеет с неё.

«Поимеет…», — от этого слова меня пробирает насквозь. Острый зуд! Так и хочется двинуть кого-нибудь. От напряжения я давлю на «волшебную кнопку». Машина сигналит. И едущий слева водитель стучит себе по лбу, крича в мой адрес что-то явно плохое.

От автора

Дорогие читатели! Всем большое спасибо за поддержку. Немного узнали о Женином детстве. А завтра глава от Анжелы.

Глава 28

Анжела

Сегодня торчим у меня. Мишка в обиде, ночует у друга. Ещё бы! Я как узнала, с кем он мутил, у меня чуть глаза не выпали. Я и сама готова была ему врезать, поставить второй фингал, под другим глазом. Это ж надо, такое скрывать? Из всех девах, доступных ему, он выбрал самую недоступную.

— Чё-то странно, — вздыхает Женька.

— Чё? — отзываюсь лениво. Шерсть у него уже отросла, и теперь моя Пися не такая колючая.

— Да Катька, — бросает на выдохе, — Я думал, будет звонить, ругаться! Обвинять.

— В чём? — уточняю с усмешкой.

— Нуу, — тянет Женёк, — В чём угодно! В том, что эт я виноват, что у них не сложилось с Михоном.

Я поднимаю голову от его груди, отчего звуки становятся чётче:

— Так у них не сложилось не из-за тебя.

— Ну, а из-за кого? — самокритично бросает Женёк.

— Они так, если чё, из-за Соньки расстались! — успокаиваю его.

Женька хмурится:

— Эт ещё кто?

Я машу рукой:

— Да эт бывшая Михина! Ещё до армии у них был роман. Ну так эта сучка его не дождалась, другому дала. А теперь очухалась! Её торкнуло, что Михон нашёл ей замену. Коза, блин!

— Подожди, — напрягается Женька, — Так Катька не в курсе, что Мишка — твой сын?

Я пожимаю плечами:

— Насколько я понимаю, он ей так и не сказал. Не успел! Катька узнала, что он с Сонькой спал и послала.

— Вот те здрасте! А я-то думал…, — усмехается Женька.

— Тоже