Башня. Новый Ковчег - Евгения Букреева

— Что ты завтра скажешь отцу? — лицо у Анны было мокрым, она не вытерла его полотенцем, а глаза красными, воспалёнными, но не от слёз, а скорее от усталости и недосыпа. Ника всего один раз видела, как Анна плачет, и не знала (потому что, откуда она могла знать), а скорее догадывалась, что слёзы Анне несвойственны. Анна, как будто в подтверждении её догадок, поднесла руки к лицу и с остервенением потёрла глаза, словно пыталась этим прогнать сон и усталость.

— Ну, так что ты ему скажешь завтра? — повторила она свой вопрос, оторвав руки от лица, потом усмехнулась и поправилась. — Вернее уже сегодня.

— Не знаю.

Ника и правда не знала, но какое бы решение она не приняла, всё выходило плохо.

— Вот и я не знаю.

Анна принялась медленно, пуговица за пуговицей, расстёгивать рубашку. Ника, как заворожённая, следила за длинными худыми пальцами.

— Думала, приду к нему вчера, поговорю, — Аннины пальцы замерли на полпути. — Скажу: Паша, так ведь нельзя. А он — раз — и всё поймёт. Как раньше…

Ника удивлённо смотрела на Анну. Её худое усталое лицо разгладилось, губы чуть дёрнулись в горькой улыбке, а имя отца, вернее то, как Анна его произнесла — совершенно по-свойски — никак не вязалось с тем, что Анна наговорила о нём вчера.

— Иногда забываешь, что жизнь очень меняет людей. И разводит по разные стороны. Как нас, например, — Анна, забыв о нерасстёгнутой рубашке, тяжело опустилась на кровать, положила ладони на колени и принялась задумчиво их разглядывать.

— Нас, — глухо повторила она. — Меня, Пашку, Бориса…

— Дядю Борю?

— Ну для тебя он дядя Боря, да, — усмехнулась Анна.

Она бросила короткий взгляд на Нику, отметила тень удивления, мелькнувшую на её лице.

— Мы дружили. В детстве, юности. Все трое. Были не-разлей-вода.

— Тогда почему же сейчас вы так ненавидите папу?

Анна ответила не сразу. Ника заметила, что её глаза как будто запали, ещё больше потемнели, черты заострились, и на лице опять появилось уже знакомое Нике замкнутое и холодное выражение.

— Не ненавижу, — тихо сказала она. — Я его не ненавижу. Простить не могу, это да.

— Из-за мамы?

— Да. Из-за Лизы. Из-за всего этого, что вокруг. Из-за Закона…

— Но ведь, — Ника села на кровати, подтянула коленки к груди, обхватила руками, уткнулась подбородком. — Но ведь это же всё из-за нехватки ресурсов. Поэтому так…

Она всё ещё пыталась оправдать отца, хотя сейчас, после всего увиденного, слова оправдания звучали жалко и невразумительно. И Анна это почувствовала. Оторвала взгляд от разглядывания своих ладоней, внимательно и серьёзно посмотрела на Нику.

— Это вам в школе так говорят, — она не спрашивала и не утверждала, её голос звучал ровно и даже как будто безучастно. — Хорошее объяснение про ресурсы. Правильное. Не придерёшься. Только… только вот ты сегодня прошлась по больнице, в палаты позаглядывала, со стариками поговорила, на Лилю Смирнову посмотрела. И?

Анна крепко сжала руки в замок, так, что костяшки пальцев побелели.

— Знала бы ты, сколько раз я уже слышала про эти чёртовы ресурсы, — она вздохнула. — Девчонки-медсестры после школы ко мне приходят, и все как одна про эти ресурсы твердят. Та же Катя, что тебя сегодня по больнице водила. Она тоже те же самые заученные слова мне говорила, про ресурсы… что ж в школе вас хорошо обрабатывают, качественно… Говорила, а потом у меня на груди рыдала, всё спрашивала: как же так, Анна Константиновна, почему же так, Анна Константиновна? А что я могу сказать? Да в общем-то ничего. Все слова и правильные обоснования хороши только до тех пор, пока между тобой и этими словами не встаёт живой человек. И вот тогда… как тогда сказать этому человеку: ну, брат, извини, на тебя у нас ресурсов не хватает?

Анна говорила спокойно, без надрыва, и оттого её слова звучали горько. Страшно. Если бы она опять вспылила, как вчера, стала обвинять отца, повысила голос, это наверняка оттолкнуло бы Нику, заставило бы усомниться в искренности Анниных слов, озлобило бы, но в тихом голосе Анны не было злости, в нём вообще, казалось, не было никаких эмоций, только обнажённая и неприглядная правда.

— Я никогда не думала, что мы с твоим отцом разойдёмся именно в таком вопросе. Даже представить себе не могла. Лучший друг. Всё детство вместе. Понимали друг друга с полуслова, и где, когда Паша свернул не туда, не знаю. Совет его изменил, власть… не многие выдерживают это бремя… Паша вот не выдержал. Но ладно, бог с ним, с твоим отцом. Давай-ка лучше спать. Устала я сильно, да и у тебя был нелёгкий день.

Анна встала, повернулась спиной к Нике, стала разбирать себе постель. Потом погасила свет, уже в темноте стащила с себя рубашку.

Интересно выходит, думала Ника, Анна не только их родственница, сестра мамы, но, оказывается, и близкий друг отца. Но при этом отец ни разу, никогда, даже вскользь, даже нечаянно, не упоминал имени Анны. Он, словно, вычеркнул её из своей жизни, вымарал, убрал все воспоминания в самый дальний ящик, похоронил, замуровал и забыл. Он рассказывал ей о разных людях, даже случайных и проходных, но вовсе не о той, с кем дружил с детства, и это было… так на него не похоже. Ника хотела ещё раз позвать Анну, но та опять заговорила сама.

— Самое ужасное, что я постоянно думаю, что всё напрасно.

— Напрасно? Что напрасно? — не поняла Ника.

— Всё. Больница эта. Укрывание людей.

— Но почему? Вы ведь людей спасаете.

— Спасаем? — голос Анны отозвался горьким смешком. — Разве это спасение? Мы — не спасение. Мы — последнее пристанище обречённых. Знаешь, как раньше лечили людей? Была профилактика, болезнь старались выявить на ранних стадиях, а после выявления боролись, и пусть не всегда, но одерживали победу. А теперь? Лекарств — дефицит, оборудование устаревает и приходит в негодность, участковые врачи на этажах поставлены просто в скотское положение, лечат людей чуть ли не травами и отварами, а их аптечки первой помощи… нет это даже не аптечки, это насмешка какая-то.

Ника хотела возразить, что в той больнице, у себя наверху, где ей приходилось бывать, всё не так. Там есть и оборудование, и серьёзные люди в белых халатах.

— А вот в нашей больнице… — начала она, но Анна её тут же