Мимочка - Лидия Ивановна Веселитская

еще взрастили и взлелеяли хорошенькую дочку. Maman была счастлива, и, оглядываясь на свою жизнь и молодость, на молодость своих сестер и подруг, она находила, что прежде жилось куда легче и веселее. Люди были проще и счастливее. А теперь, в какую семью ни загляни, – везде разлад, драма, страдание. Жены восстают на мужей, дети на отцов!.. Ни выдержки в людях, ни терпенья… И все больны, озлоблены, требовательны!.. Нет, прежде было куда лучше. Мужья были солиднее и заботливее, жены – терпеливее. Господи, да, может быть, покойный Илья Николаевич и изменял ей, почем она знает; но, выходя замуж, она раз навсегда сказала себе, что это не ее дело. Она была его женой, носила его имя, управляла его домом и была матерью его ребенка. У него были известные обязанности по отношению к ней и к дочери. Раз он заботился о них и проводил в семье положенное время, большего от него и не требовалось. Досуг его принадлежал ему, и он волен был распоряжаться им по своему усмотрению. А если находились скверные женщины, искавшие унижающих их ласк женатого человека, тем хуже для них! Она старалась сделать дом Ильи Николаевича приятным ему: стол, обстановка, круг знакомых – все в доме должно было ласкать его вкусы. Ради этого maman делала долги и запутывалась, но могла ли она не стараться прежде всего о поддержании своего семейного счастья? И Илья Николаевич ценил ее внимание и в свою очередь делал долги, не желая ни в чем отказать верной и преданной подруге жизни.

Да, они прожили жизнь гладко и счастливо. Maman была женщиной не без темперамента и с теплым сердцем, но у нее были правила, внушенные ей матерью. Благословляя ее на брак с Ильей Николаевичем, покойная маменька сказала ей: «Ну, Анюта, наконец ты нашла себе мужа; помни, что это не шутки! И если найдутся потом охотники волочиться за тобой, плюнь на их вранье! Вспомни только, что тебя не прятали. Семь лет тебя таскали всюду; кто хотел, мог взять. А теперь взяли – и шабаш!»

И maman сложила слова эти в сердце своем. Многие товарищи мужа испытывали твердость ее правил; правила были непоколебимы. Ее окружала молодежь и холостежь. В веселой полковой обстановке романы и связи зарождались и развивались с такой же неудержимой быстротой, с какой развиваются инфузории в стоячей воде. Скука и безделье порождали сходки, вечеринки и частые встречи, которые вели к фамильярности, порождающей связи, за которыми снова следовали скука и искание новых развлечений… И в этом «cercle vicieux»[127], который и составлял веселую полковую обстановку, maman не встречала ни «чувств глубоких и страстей», ни борьбы, ни жертв, ни страдания, и понемногу у нее сложилось убеждение, что романы, которые пишут писатели, – сами по себе, а жизненные романы – сами по себе. Та любовь, о которой поется в «Травиате»:

Misterioso, altero

Croce е delizie al cor…[128]

встречается только на сцене…

В театре maman и сама была не прочь пролить слезу, вызванную зрелищем страдания бедной Травиаты и жалостным аккомпанементом оркестра. Но доведись ей встретить эту самую Травиату на улице, понятно, maman отвернулась бы, говоря: «Какая гадина!» (Потому что у maman были правила, а у бедной Травиаты – какие у нее были правила?..)

«Жизнь груба и проста и не может дать того счастья, о котором грезит юная восторженная девушка, – думала maman. – Но порядочная женщина всегда может найти исход своему стремлению к поэзии, с одной стороны, в материнстве (разве не поэзия – общение с этими ангелами?), с другой стороны – в невинных развлечениях театром, литературой и т. п.».

Maman очень охотно ездила в театр, с тем чтобы в течение нескольких часов предаться иллюзии, помечтать и на несколько мгновений поверить в то, что эти сады, цветы, розы, горы, долины и озера, эти Ромео и Джульетты, их речи, чувства, песни – не ложь, а действительность. И чинно сидя в своей сорокарублевой ложе со сложенными на животе руками, maman любовалась картонными садами и замками… И слушая страстные монологи Гитри или сладкие каватины Фигнера, она размягчалась и, мечтательно улыбаясь, думала: «Меня-то уж не проведете, а для Мими, конечно, хотелось бы чего-нибудь поэтического…»

В такие минуты ей хотелось для Мимочки кавалергарда молодого, красивого и богатого, со взглядами и монологами Гитри, с манерами Фигнера. Это была бы поэзия! Это было бы счастье…

Misterioso, misterioso, altero…

«И явись ведь этот кавалергард хоть сейчас, – думала maman под музыку, – хоть теперь, во время замужества Мимочки, в сущности, ведь было бы еще не поздно, прости Господи!.. Конечно, это была бы драма, это был бы, может быть, скандал; было бы пролито много слез, выпито много брому… Но ведь хорошо все то, что хорошо кончается; и если б это могло кончиться Мимочкиным благополучием…»

Занавес падал. Фигнеры, при громе рукоплесканий и неистовых взвизгиваниях гурий парадиза, подбирали свои венки и расточали благодарные улыбки. A maman, раскрасневшаяся от душной атмосферы театра, кутала перед зеркалом свою пылкую голову в теплые косынки и, надевая калоши, уже каялась в своих мечтах о кавалергарде.

И послал же ей Господь теперь наказание за эти грешные, неуместные мечты! Да пришел еще не кавалергард, пришло что-то ужасное, безобразное… Гувернер, учителишка… Создатель!..

Maman встала рано, встала с тяжестью во всех членах, с красными воспаленными глазами и головной болью от бессонной ночи.

Мимочка тоже не спала всю ночь, но она выглядела и свежее, и бодрее, чем все предыдущие дни. Жизнь возвращалась к ней вместе с надеждой узнать что-нибудь о нем, услышать о нем, может быть, увидеть его. И сердце ее билось живее, глаза смотрели нежно и весело. Она волновалась и торопила maman, которая пообещала ей прежде, чем ехать к «нему», отслужить еще панихиду на могиле Ксении, что на Смоленском кладбище. Это испытанное средство и всегда обеспечивает исполнение желания. Вова перед царскосельскими скачками всегда служит там панихиду. И как отслужит – возьмет приз; а позабудет или не соберется – смотришь, какая-нибудь неудача. Мать и дочь обнялись и поцеловались… И по уходе maman Мимочка велела Кате подать себе синий плюшевый капот и холодеющими руками стала причесываться и одеваться.

Стояла Масленица. Вейки[129] весело позванивали, скользя и ныряя по ухабам. Вдоль тротуара длинной вереницей тянулись деревянные санки, накрытые ковриками из пестрых лоскутков. Финны с тупыми угрюмыми физиономиями стояли и похаживали