Том 1. Стихотворения. Поэмы - Константин Михайлович Симонов

Последний рубль ребром.

Среди рождественских гостей,

Мужчин и старых дам,

Наверно, люди всех мастей

Со мной сидели там:

Тут был игрок, и спекулянт,

И продавец собак,

И просто рваный эмигрант,

Бедняга из бедняг.

Когда вино раз пять сквозь зал

Прошлось вдоль всех столов,

Хозяин очень тихо встал

И так стоял без слов.

В его руке бокал вина

Дрожал. И он дрожал:

– Россия, господа… Она…

До дна!.. – И зарыдал.

И я поверил вдруг ему,

Хотя, в конце концов,

Не знал, кто он и почему

Покинул край отцов.

Где он скитался тридцать лет,

Чем занимался он,

И справедливо или нет

Он был сейчас прощен?

Нет, я поверил не слезам, –

Кто ж не прольет слезы! –

А старым выцветшим глазам,

Где нет уже грозы,

Но, как обрывки облаков,

Грозы последний след,

Иных полей, иных снегов

Вдруг отразился свет;

Прохлада волжского песка,

И долгий крик с баржи,

Неумолимая тоска

По василькам во ржи.

По песне, петой где-то там,

Уже бог весть когда,

А все бредущей по пятам

В Харбин, в Шанхай, сюда.

Так плакать бы, закрыв лицо,

Да не избыть тоски,

Как обручальное кольцо,

Что уж не снять с руки.

. . . . . . . . . . . . . . .

Все было дальше, как всегда,

Стук вилок и ножей,

И даже слово «господа»

Не странно для ушей.

И сам хозяин, как ножом

Проткнувший грудь мою,

Стал снова просто стариком,

Всплакнувшим во хмелю.

Еще кругом был пир горой,

Но я сидел в углу,

И шла моя душа босой

По битому стеклу

К той женщине, что я видал

Всегда одну, одну,

К той женщине, что покидал

Я, как беглец страну,

Что недобра была со мной,

Любила ли – бог весть…

Но нету родины второй,

Одна лишь эта есть.

А может, просто судеб суд

Есть меж небес и вод,

И там свои законы чтут

И свой законов свод.

И на судейском том столе

Есть век любить закон

Ту женщину, на чьей земле

Ты для любви рожден.

И все на той земле не так,

То холод, то пурга…

За что ж ты любишь, а, земляк,

Березы да снега?

. . . . . . . . . . . . . . .

А в доме открывался бал;

Влетев во все углы,

За вальсом вальс уже скакал,

Цепляясь за столы.

Давно зарывший свой талант,

Наемник за сто иен,

Тапер был старый музыкант –

Комок из вспухших вен.

Ночь напролет сидел я с ним,

Лишь он мне мог помочь,

Твоим видением томим

Я был всю эту ночь.

Был дом чужой, и зал чужой,

Чужой и глупый бал,

А он всю ночь сидел со мной

И о тебе играл.

И, как изгнанник, слушал я,

Упав лицом на стол,

И видел дальние края

И пограничный столб.

И там, за ним, твое лицо

Опять, опять, опять…

Как обручальное кольцо,

Что уж с руки не снять.

Я знаю, ты меня сама

Пыталась удержать,

Но покаянного письма

Мне не с кем передать.

И, все равно, до стран чужих

Твой не дойдет ответ,

Я знаю, консулов твоих

Тут не было и нет.

Но если б ты смогла понять

Отчаянье мое,

Не откажись меня принять

Вновь в подданство твое.

1946

«Трубка после обеда…»

Трубка после обеда,

Конец трудового дня.

Тихая победа

Домашнего огня.

Крыши над головою

Рук веселых твоих –

Над усталой толпою

Всех скитаний моих.

Дров ворчанье,

Треск сучков,

Не обращай вниманья,

Я здоров.

Просто я по привычке –

Это сильней меня –

Смотрю на живые стычки

Дерева и огня.

Огонь то летит, как бедствие,

То тянется, как лишение,

Похожий на путешествие,

А может быть, на сражение.

Похожий на чьи-то странствия,

На трепет свечи в изгнании,

Похожий на партизанские

Костры на скалах Испании.

Дров ворчанье,

Треск сучков,

Не обращай вниманья,

Я здоров.

Я просто смотрю, как пылают дрова.

А впрочем, да, ты права.

Сейчас я не здесь, я где-то

У другого огня,

У костра.

Ну, а если как раз за это

Ты и любишь меня. А?

1947

«Как говорят, тебя я разлюбил…»

Как говорят, тебя я разлюбил,

И с этим спорить скучно и не надо.

Я у тебя пощады не просил,

Не буду и у них просить пощады.

Пускай доводят дело до конца

По всем статьям, не пожалев усердья,

Пусть судят наши грешные сердца,

Имея сами только так – предсердья.

1947

«Я схоронил любовь и сам себя обрек…»

Я схоронил любовь и сам