Развод. Война без правил - Елена Валерьева

Дети, конечно, всё заметили. Не потому что я водила Максима к нам с шариками и тортом — как раз наоборот, я слишком осторожничала, почти до абсурда. Но дети чувствуют не факты. Энергетику. Однажды вечером, когда я мыла посуду, а Лера сидела на кухонной стойке и ела яблоко, она вдруг спросила:

— Ты теперь улыбаешься, когда смотришь в телефон. Это он?

Я даже не обернулась.

— Кто «он»?

— Мам.

Я вздохнула, вытерла руки, повернулась.

— Да.

Лера кивнула, будто просто сверила внутренний список наблюдений с реальностью.

— Он тебе подходит.

Я моргнула.

— С чего вывод?

— Ты с ним не уменьшаешься, — пожала плечами дочь. — С папой ты всё время как будто старалась занять меньше места.

И всё. После этой фразы мне уже не нужно было ни психолога, ни гороскопа, ни анализа отношений. Потому что подростки, выросшие в доме, где женщина много лет сжималась ради мира, очень точно знают, как выглядит любовь, в которой ей наконец разрешили быть целой.

Глава 30

Мужчина, которого выбирают дети

Первое настоящее знакомство Максима с детьми случилось не по плану. А как у нас вообще могло быть что-то по плану? Воскресенье. Я дома. Дети тоже. Мила рисует на полу, Егор строит из конструктора что-то, подозрительно похожее на систему противоракетной обороны, Лера сидит на диване и делает вид, что ей никто в этом доме не интересен, хотя интересна ей, конечно, вся жизнь целиком. Максим должен был просто заехать на десять минут — привезти мне документы от Ремезова и уехать. Именно так мы договорились. Потому что «не давить на детей», «не вводить резко», «не создавать путаницу» и прочие правильные, разумные, очень взрослые вещи. Но Вселенная в этот момент уже открывала шампанское. Потому что ровно за пять минут до его приезда Мила умудрилась засунуть бусину в нос. Да. Вот так.

Мой пятилетний ураган с ангельскими глазами прибежал ко мне на кухню с фразой: «Мам, а нос теперь блестит внутри, посмотри». И понеслось. Я, бледная. Мила, ревущая. Егор, который уже искал в интернете «что делать, если в носу застрял предмет». Лера, единственная адекватная в доме, пытающаяся вызвать мне врача. Телефон разрывается — это, конечно, Максим, который уже стоит внизу. Я одновременно держу Милу, звоню педиатру и думаю только одно: прекрасно. Просто прекрасно.

Когда он всё-таки поднялся, картина была достойна семейной хроники выживания: я в домашней футболке и с растрёпанным пучком, Мила на руках в слезах, Егор с фонариком, Лера с аптечкой, и квартира, в которой явно очень давно никто не пытался выглядеть красиво. Максим вошёл, окинул всё одним взглядом и спросил спокойно:

— Что случилось?

— Бусина в носу, — выдохнула я.

Он снял пальто, положил документы на тумбу, подошёл ближе.

— Мила, да? — спросил он, глядя на мою дочь так, будто разговаривать с детьми для него вообще не катастрофа.

— Да-а-а, — всхлипнула она.

— Сейчас достанем. Будет неприятно ровно минуту. Потом расскажешь всем, что пережила покушение со стороны украшений.

Мила даже перестала плакать от удивления.

— Что?

— Бусина решила, что твой нос — элитная недвижимость. Мы сейчас объясним ей, что там уже есть хозяйка.

Господи. Я уставилась на него. Егор тоже. Лера медленно опустила аптечку. И каким-то чудом через три минуты — педиатр на громкой связи, мои трясущиеся руки и абсолютно невозмутимый Максим рядом — бусина действительно была извлечена. Мила сначала заплакала от облегчения, потом потребовала компот и медаль.

— Медаль не обещаю, — сказал Максим, вытирая руки, — но уважение коллектива ты уже заслужила.

Она посмотрела на него огромными мокрыми глазами.

— Ты хороший.

Он замер на долю секунды. Потом очень спокойно ответил:

— Да. Иногда.

И вот тут я чуть не влюбилась в него заново. Ещё глубже. Если это вообще было возможно.

Потом мы пили чай на кухне. Не романтично, не запланированно, очень по-настоящему. Максим сидел за нашим тесным столом, который в его огромной квартире выглядел бы как подставка под вазу, и спокойно ел остывший пирог, который Лера молча поставила перед ним. Егор уже через десять минут рассказывал ему про роботов. Мила сидела у него на коленях — как будто решила, что раз человек спас её нос, значит, он официально допущен к телу. А Лера, делая вид, что её всё это не касается, внимательно наблюдала. Я поймала её взгляд. Она едва заметно кивнула. Одобрено.

Это был не пафосный момент «дети приняли нового мужчину мамы». Никто не плакал, не говорил тосты, не включал музыку. Но я смотрела на Максима в своей кухне, среди моих детей, крошек от пирога, рисунков на холодильнике и чужих деталей конструктора под ногами — и понимала: если он вписался в этот хаос не как гость, а как часть пространства, значит, это уже что-то большее, чем роман.

После чая он собрался уходить. Мила драматично повисла у него на руке.

— А ты ещё придёшь?

Он посмотрел на меня. Не на ребёнка — сначала на меня. Как нормальный взрослый мужчина, который понимает: право на вход в дом ребёнку даёт мать. Я кивнула. Тогда он перевёл взгляд на Милу.

— Если твоя мама не передумает, приду.

— Не передумает, — уверенно сказала дочь.

Вот тут даже Лера не выдержала и фыркнула.

Когда дверь за ним закрылась, дети молчали ровно двадцать секунд. Потом Егор произнёс:

— Он нормальный.

— Очень высокий, — добавила Мила.

— И умный, — вставила Лера.

— И тебя любит, — резюмировал Егор.

Я замерла с чашкой в руках.

— С чего ты взял?

Сын пожал плечами так, будто я задаю совершенно идиотский вопрос.

— Он на тебя смотрит, как папа смотрел на свои стройки. Как на самое важное.

Я села прямо на стул. Потому что ноги вдруг ослабли. Иногда дети формулируют так, что хочется не жить дальше, а просто лечь и осознать.

Глава 31

Последняя ставка Ильи

Илья понял, что теряет не только контроль, но и статус центра моей вселенной, примерно в тот момент, когда дети перестали реагировать на его звонки с прежним трепетом. Лера общалась сухо, Егор — вежливо, но без радости, Мила всё ещё любила папу, конечно, но всё чаще после разговоров спрашивала: «А почему папа злой, когда хочет, чтобы его любили?» Вот после таких вопросов даже у меня внутри