«Если», 2016 № 01 - Журнал «Если»

— Тогда с ним должно быть все в порядке, — ответила Мира, подавая шерифу слойку. — Говорят, что амнистия не влияет на характер, так что Тони наверняка раньше был славным парнем.

— Ты так думаешь? Считаешь, что если убрать из памяти убийцы пару деталек, это его изменит? Что можно начисто стереть то, чему его научили? У парня изначально должна быть склонность к убийству, иначе его не стали бы тренировать. И уж поверь мне, он такой же чертов душегуб, каким был всегда — свирепый головорез!

— Но я слышала, как доктора говорили… — начала Мира, однако Пит не дал ей закончить.

— Да уж, ты поверишь любой ерунде, которую скажут доктора, верно?

Перегнувшись через прилавок, он очень тихо добавил:

— Послушай. Мне рассказывали, как один из этих ветеранов, вроде бы прошедших терапию, слетел с катушек. Прикончил двоих, прежде чем Касадорес[1] сумели его утихомирить.

Вновь опустившись на стул, Пит продолжил:

— Но в новостях такого не услышишь, верно? Нет уж, правительство будет молчать о подобных вещах, чтобы люди не запаниковали. Лучше делать вид, что все спокойно.

Мира сомневалась, что такие новости можно утаить, даже если в деле замешаны таинственные Касадорес, карающие за военные преступления. Столь высокий уровень скрытности потребовал бы создания сложной структуры, включающей политиков, врачей, журналистов и бог знает сколько еще людей. Нет, история Пита была просто еще одной из его параноидальных фантазий, без которых он, кажется, жить не мог.

— Никогда о таком не слышала.

— Но я-то знаю, — погрозил пальцем Пит. — Те из нас, кто умеет слушать, знают, что происходит на самом деле.

Тут он взглянул прямо на Миру.

— Скажи, а ты подумала о том, что будешь делать, если этот парень слетит с катушек? А это возможно. Люди могут серьезно пострадать.

Мира знала, что с Питом нет смысла разговаривать, когда он заводится. Скорей всего, он был неправ, но, может, у шерифа имелся доступ к полицейским источникам, закрытым для широкой публики.

— Не знаю, что бы я сделала, — ответила девушка и двинулась к следующему клиенту.

* * *

Тони, похоже, комментарии Пита ничуть не шокировали.

— Может, он и прав, Мира. У меня нет ни единого воспоминания о том, что я делал, не считая этого, — он потер шрамы на руках, как будто мог их стереть. — Меня преследует невероятное чувство вины. А если я совершил что-то ужасное и непростительное? Кем мне себя считать после этого?

Мира поняла — должно быть, поэтому Тони выглядел таким потерянным.

— Чепуха, — решительно заявила она. — Мы все чувствуем себя виноватыми, даже если не помним из-за чего: стащили конфету, или не вернули чужую книжку, или смухлевали на экзамене. Суть в том, что каждый в чем-нибудь провинился.

— Даже ты? — с деланным удивлением спросил Тони. — Мне сложно в это поверить.

Мира покраснела.

— Ну, и я чувствую себя виноватой… иногда.

После долгой паузы она сказала:

— Послушай, ты не должен волноваться из-за этого. Может, твое чувство вины ничем не обосновано.

— Все равно, — продолжил Тони. — Хотелось бы знать, что еще я забыл, когда они подчистили мою память. Может, я потерял людей, которых знал или любил? Что, если я не тот человек, которым был, ну ты понимаешь, прежде?

Мира ободряюще похлопала его по покрытой шрамами руке.

— Даже если так, разве не стоит быть благодарным за то, что ты не можешь вспомнить? Разве жить с воспоминаниями о том, что ты сделал, не больней, чем с чувством вины? Поверь мне — то, что ты не знаешь этого, делает тебя лучше.

— Но я не могу смириться с этим! Мои воспоминания делали меня тем, кто я есть, Мира. Как я могу оставаться тем же самым человеком, если забыл большую часть событий и переживаний, сформировавших меня? — Тони взглянул вдаль, словно искал там ответ. — Мы то, что мы помним, Мира. Кем бы я ни был раньше, этот человек исчез вместе с утраченными мной воспоминаниями, и теперь… теперь я кто-то другой.

— Нет, это неправда, Тони, — покачала головой Мира. — Все говорят, амнистия стирает воспоминания только выборочно, а потеря памяти о войне не может изменить твою личность. Ты не можешь стать другим человеком. Просто не можешь!

— Но почему я теперь оператор дробилки? Был ли я им раньше, или они просто внедрили мне в мозг фальшивые воспоминания?

Тони сжал голову руками.

— Боже, и зачем я просил об амнистии? Неужели все было настолько плохо, что я не мог с этим жить? Неужели все эти терзания о том, чего я не могу вспомнить, того стоят?

— Я уверена, что тебе не хотелось вспоминать ужасы войны. К тому же разве ты не помнишь, как учился работать на дробилке?

— Ну, я помню, что до войны работал на фабрике, но никаких деталей. Это больше похоже на полузабытый сон. Не сомневаюсь, что остальные ветераны ощущают то же самое.

— Но не Пит, — возразила Мира. — Он говорит, что во время войны работал при штабе. И клянется, что не проходил обработку.

— Это может быть фальшивым вспоминанием, в точности как у меня, — хмыкнул Тони. — Никто из нас не знает правды. Он тоже мог быть солдатом.

Мира покачала головой.

— Сомневаюсь. Пит не такой здоровяк, как ты, и он все время жалуется, что не прошел по здоровью.

— Похоже, вы с ним близко знакомы.

Это было легким преуменьшением.

— Да, я знаю его лучше прочих.

Они с Питом начали встречаться, когда Мира получила работу в закусочной. И были вместе два года, прежде чем она наконец-то решила покончить с этим.

За все это время Пит ни разу не проявил сильных эмоций и ни разу не сказал, что любит ее, — так, чтобы она ему поверила. Его нельзя было назвать совершенно бесчувственным, но и на роль откровенного парня он не тянул. Мира подозревала, что все дело было в подспудной озлобленности: он негодовал, что на войне ему досталась такая неприметная административная роль. Может, он компенсировал это сейчас, став шерифом. Несмотря на то, что до боя Пит не дорос, Мира знала наверняка — подлости ему хватало.

Пит не стеснялся рассказывать всем и каждому, как проверял допуски, распределял трудные и ответственные задания и спускал их дальше по цепочке. Она помнила, как Пит говорил, что просто «перекладывал бумажки», словно стыдился этого.

— Они сказали, что я слишком хилый, чтобы участвовать в боевых операциях — я! — часто восклицал он под хмельком.

* * *

Первым тревожным звонком стала размолвка между Тони и двумя местными громилами.