Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе [litres] - Рустам Александер

что «педерасты» вербуют молодых людей в свои ряды в разных городах по всему Союзу. Он отчитался о рейдах, которые провели его подчиненные в Москве и Ленинграде, задержав до 130 человек. По словам Ягоды, они участвовали в тайных организациях, создавали притоны и занимались шпионажем. Зная о паранойе Сталина и его страхе перед иностранным вторжением, Ягода сообщил, что члены этих кружков стремились подорвать советский режим, развратить рабочую молодежь и даже пытались проникнуть в армию и флот[8].

Докладывая Сталину о задержанных группах гомосексуалов, Ягода обратил внимание вождя, что в советском законодательстве отсутствуют законы о мужеложстве, которые позволили бы заключить этих людей в тюрьму, и предложил немедленно такие законы принять.

Захватив власть в 1917 году, большевики действительно отменили законодательство царской России, включая наказания за мужеложство, и тем самым гомосексуальность официально вышла из-под запрета. Тем не менее телеграммы Ягоды в 1933 году убедили Сталина что мужское гомосексуальное поведение вновь следует запретить. Интересно, что Ягода не предлагал считать женскую гомосексуальность преступлением и даже о ней не упоминал. Очевидно, гомосексуальные мужчины чаще привлекали внимание ОГПУ, поскольку встречались и общались в барах, ресторанах, общественных туалетах и других местах, куда могла нагрянуть тайная полиция. Лесбиянки же, как правило, вели себя более скрытно.

В своей телеграмме Ягода настаивал, что гомосексуалы занимались шпионажем, – так он играл на бесконечной паранойе Сталина по поводу иностранного вторжения, главным образом со стороны Германии, где в начале 1933 года пришел к власти Гитлер. Хотя Сталин и его приближенные считали, что правление Гитлера продлится недолго и не будет представлять опасности для СССР, уже очень скоро стало понятно, что они ошибались.

До Сталина также доходили слухи, что немцам удалось внедриться в гомосексуальные круги Москвы, получить секретную военную информацию и посеять раскол в партии, поэтому он быстро отреагировал на предложение Ягоды ввести уголовную ответственность за мужеложство: «Надо примерно наказать мерзавцев, а в законодательство ввести соответствующее руководящее постановление». Затем доклад попал на стол Вячеслава Молотова, близкого соратника Сталина и члена Политбюро, высшего руководящего органа Коммунистической партии, и тот сделал на нем пометку: «Конечно надо! Молотов». Лазарь Каганович, другой влиятельный член ближайшего окружения Сталина и Политбюро, также подписал: «Правильно! Л. Каганович»[9].

Холодным зимним днем 13 декабря 1933 года Ягода доложил Сталину, что он и его офицеры окончательно ликвидировали сборища гомосексуалов в Москве и Ленинграде; к отчету он приложил проект нового закона о мужеложстве. Проект Ягоды предусматривал наказание до пяти лет лишения свободы за половой акт между двумя мужчинами по обоюдному согласию и до восьми лет за «насильственное» мужеложство. Новый закон должны были включить в уголовные кодексы всех советских республик.

Пока Сталин рассматривал проект закона, Ягода решил провести чистки советской культурной элиты: о гомосексуальности многих выдающихся ее представителей ОГПУ уже было известно. В феврале 1934 года сотрудники ОГПУ выяснили, что директор Государственного литературного музея Владимир Бонч-Бруевич приобрел дневники и бумаги ленинградского поэта Михаила Кузмина, чьи любовные связи с мужчинами ни для кого не были секретом[10].

Сам Кузмин никогда не избегал изображения однополой любви в своих работах. Дневники и бумаги, которые Бонч-Бруевич от него получил, содержали неприкрытые описания гомосексуальной любви, и сотрудники ОГПУ конфисковали их в надежде узнать больше о гомосексуалах Москвы[11]. Хотя с этого момента Кузмин был в опасности, ему удалось избежать судебного преследования благодаря перестановкам в ОГПУ, которые привели к некоторой паузе в его деле. Кузмин умер в 1936 году.

Другим представителям советской интеллектуальной элиты, например Николаю Клюеву, повезло меньше. Как и Кузмин, он не скрывал своей гомосексуальности и однажды даже передал рукопись поэмы с гомосексуальными мотивами редактору журнала «Новый мир» Ивану Гронскому. Читая рукопись Клюева за завтраком в своей квартире вместе с другом Павлом, Гронский никак не мог уловить смысл произведения. Это была поэма о любви, но оказалось, что лирический герой был влюблен не в девушку, как предполагал Гронский, а в юношу. В недоумении Гронский нахмурился и посмотрел на Павла, который читал утреннюю газету в своем кресле-качалке. Гронский бросил ему рукопись:

– Паша, посмотри. Ни черта не понимаю!

Павел взял рукопись и тут же разразился хохотом.

– Чего ты, Пашка, ржешь?

– Иван Михайлович, чего же тут не понимать? Это же его жена.

Раскатистый смех Павла заполнил всю комнату.

– Омерзительно! Я не собираюсь это публиковать. Захотелось пойти и вымыть руки – Гронский содрогнулся от отвращения[12].

Несколько недель спустя Клюев явился в офис Гронского в Москве.

– Получили поэму? – поинтересовался Клюев.

– Да, – ответил Гронский.

– Печатать будете?

– Нет, эту мерзость мы не пустим в литературу. Пишите нормальные стихи, тогда будем печатать. Если хотите нормально работать, мы дадим вам такую возможность.

– Не напечатаете поэму, писать не буду, – уперся Клюев. – Или вы ее напечатаете, или я не буду работать.

– Тогда разговор будет короток. В Москве вы не останетесь, – пригрозил Гронский.

– Мое условие: или печатайте поэму, или я работать не буду, – настаивал Клюев. Он действительно не слишком заботился о том, чтобы его печатали, поскольку предпочитал читать свои стихи близкому кругу.

Проблема Клюева была не только в гомосексуальности. Поэма о возлюбленном, безусловно, возмутила Гронского, однако не была столь же крамольной, как другие стихи Клюева, в которых он критиковал советское правительство. Их Гронский читал без возмущения, а вот гомосексуальные мотивы в последней поэме вызвали у него острое отвращение, которое переросло в желание наказать стихотворца. В 1933 году Гронский несколько раз встречался со Сталиным и рассказал ему о подрывной поэзии Клюева, что послужило поводом для возбуждения уголовного дела. В феврале 1934 года Клюев был арестован, а в 1937 году – расстрелян.

С марта по апрель 1934 года, пока Ягода преследовал гомосексуальных представителей советской культурной элиты, его законопроект о мужеложстве прошел утверждение в высших органах РСФСР и других союзных республик. Новый закон имел порядковый номер 154-а и состоял из двух частей. Первая предусматривала уголовную ответственность за добровольное мужеложство – лишение свободы на срок от трех до пяти лет. Вторая объявляла вне закона так называемое насильственное мужеложство, которое влекло за собой более суровое наказание – от пяти до восьми лет лишения свободы.

Сталин и его подручные не распространили никакой информации о принятии закона о мужеложстве, поэтому большинство мужчин, чьи действия отныне считались преступными, просто не знали о его существовании. В этом нет ничего удивительного: когда дело касалось вопросов государственной политики, сталинский режим предпочитал скрытность и двусмысленность[13]. Вместо того чтобы выносить четкие предписания, Сталин предпочитал давать народу сигналы о том, чего стоит ожидать. Таким сигналом могло стать публичное выступление или статья вождя, редакционный обзор в одной из крупных советских газет или, что случалось довольно часто, показательный судебный процесс над видным чиновником, который ассоциировался с теми или иными инициативами. Все это