Дар Асафа и Майи - Борис Асафович Мессерер

один пример. В последней сцене спектакля, когда появляются Хосе и Кармен, одновременно возникают Тореадор и Бык, и по воле балетмейстера Алонсо Кармен танцует с Тореадором, а Хосе с Быком, я произнес лишь одно слово: «Ионеско». Это была отсылка к понятию «перекрестный диалог», столь любимому литературному приему великого французского писателя. И Альберто мгновенно засмеялся в знак того, что понимает, о чем идет речь, и всецело разделяет это.

Работа над балетом заканчивалась. Настроение было приподнятое. Мы с Алонсо ни на минуту не расставались даже после окончания репетиций. Со стороны могло показаться, что мы только и занимаемся тем, что праздно проводим время в различных компаниях. Я старался поддержать Алонсо во всех перипетиях незнакомой для него московской жизни. Без знания языка ему приходилось трудно. Хотя надо признать, что его русский становился все лучше и лучше. Так «ощупью» мы двигались к взаимопониманию, и одновременно с этим наши встречи превращались в языковые уроки для обоих.

Все, кто создавали этот балет, работали с максимальным напряжением своих сил и творческих возможностей, стремясь помочь Майе. Сама она ценила участие тех, кто ей помогал, и всегда об этом помнила.

Премьера состоялась 20 апреля 1967 года. Теперь во всей справочной литературе пишут об этом событии – «мировая премьера». Но тогда… министра культуры после спектакля в директорской ложе не оказалось… Фурцева дискретно исчезла. Премьера отличалась диаметрально противоположной реакцией: горячий, восторженный прием зрителей – и недоумение, крайняя настороженность к балету, где «сплошная эротика», со стороны чиновников от культуры. И уже 22 апреля второй премьерный спектакль «Кармен-сюиты» по воле высших инстанций был на грани отмены. Невероятными усилиями самой Майи, Родиона Щедрина и Дмитрия Шостаковича, который всецело поддержал новаторскую аранжировку музыки Бизе, второй спектакль все-таки состоялся!

Но это было еще далеко не все. Описать тернистый путь борьбы за свою мечту с советскими чиновниками разных номенклатурных рангов лучше самой Майи не сможет никто. Поэтому я позволю себе процитировать Майю, скорее вступить с ней в импровизированный диалог. Рассказ, посвященный спору с министром культуры СССР, отмечен авторской корректностью по отношению к собеседнице, что позволяет оценить Екатерину Алексеевну Фурцеву как личность не однозначную и не примитивную. «О Фурцевой нельзя между прочим, всуе. Это была яркая фигура в нашем загаженном ничтожествами государстве. Да и конец у Фурцевой был трагическим: она отравилась цианистым калием. Безмерное честолюбие уложило ее на смертный одр».

Плисецкая благородна в своем стремлении быть объективной и справедливой. Даже к тем, кто приносил боль:

«Хочу защитить Фурцеву. Не дивитесь. Она говорила то, что обязан был говорить каждый советский босс в стенах кабинета министра культуры СССР. Скажи он, она другое – вылетят пулей. Идеология! Система взаимозависимости! Но Фурцева и… помогла мне. Распорядилась в театре, пригласила Алонсо, похлопотала с визой, сняла запрет со второго спектакля, не заупрямствовала, решив тем судьбу рождения произведения, не удержала камня за пазухой после нашей небывалой для уклада советской жизни стычки в министерстве, с удовольствием поверила в немудреную ложь…»

«Кармен-сюита». Кармен – Майя Плисецкая. Хосе – Николай Фадеечев

Плисецкая скрупулезно, со стенографической точностью описывает совещание у Фурцевой. Балерина была главным героем, тем «ответственным лицом», которое заварило всю эту кашу. «Совещание у министра началось с резких наскоков: мы разрешили показать весьма спорный балет, но это не означает, что экспериментальный спектакль следует показывать зрителю зарубежному».

По замыслу министра, Плисецкая должна была повиниться, обличить новый балет, этот «незрелый опус» и себя в нем. Поражает, с какой твердой решимостью балерина выступает на этом совещании, никого не боясь, прислушиваясь лишь к своему внутреннему голосу.

«– Без «Кармен» я в Канаду не поеду. Мое «Лебединое» там уже трижды видели. Хочу новое показать…

– Сам-то я балет не видел, – подличает Попов, – но все в один голос говорят, что не получился спектакль, вы оступились…

– А вы выберитесь, Владимир Иванович, что судить понаслышке.

Фурцева срывается:

– Спектакль жить все равно не будет. Ваша «Кармен-сюита» умрет.

– «Кармен» умрет тогда, когда умру я, – режу в ответ. Тишина. Все задерживают дыхание.

– Куда, спрашиваю, пойдет наш балет, если такие формалистические спектакли Большой начнет делать? – распаляется Фурцева.

Я уже тоже заведена. Остановиться не могу:

– Никуда не пойдет. Как плесневел, так и будет плесневеть.

Лицо Фурцевой покрывается пятнами. Она свирепо оборачивается к застывшему, как восковая фигура, Чулаки.

– Как вы можете молчать, товарищ Чулаки, когда вам такое говорят? Отвечайте! Пока вы еще директор…

Это угроза. Чулаки – массивный, с крупной облысевшей бычьей головой человек, прошедший еще в сталинские времена огонь, воду и медные трубы. Тертый калач. Его взбалмошным бабским криком не напугаешь. Через толстые роговые очки он близоруко, сумрачно смотрит на своего министра.

– Для того, чтобы молчать, я принял две таблетки…

Пухлыми пальцами Чулаки шевелит лекарственную обертку.

– Вам что, нравится этот безобразный балет? – цепляется к Михаилу Ивановичу Фурцева.

– Там не все плохо, Екатерина Алексеевна. Сцена гадания сделана интересно…

– Ах, вот как… Вы соучастник…

Тут произносит наш культурный министр свою историческую фразу:

– Вы – молния в три лица: мое, Родиона и Чулаки, – сделали из героини испанского народа женщину легкого поведения…

Это уж слишком. Это уже в мою пользу. Гол Фурцевой в свои ворота. Присутствующие потупляют взоры. Читал, вижу, кое-кто Мериме читал.

Сцена из балета «Кармен-сюита»

Но помалкивают.

– «Кармен» в Канаду не поедет. Скажите об этом антрепренеру Кудрявцеву, – командует Фурцева.

– Скажите, Владимир Иванович, Кудрявцеву, что в Канаду не еду и я, – перечу в ответ.

– Это ультиматум?..

– Да.

– Вы поедете в Канаду, но без «Кармен».

– Что я скажу там, почему не танцую объявленный новый балет?

– Вы скажете, что «Кармен» еще не готова.

– Нет, я не скажу этого. Я скажу правду. Что вы запретили спектакль. Вам лучше не посылать меня…

– Майя Михайловна права, – раздельно говорит Щедрин. Фурцеву передергивает током. Она переходит на крик.

– Майя – несознательный элемент, но вы… вы – член партии!..

Мертвая тишина. Долгая тишина.

– Я беспартийный, – еще более раздельно говорит Родион. Фурцева плюхается в кресло…

– Если «Кармен» запретят, – подливаю в огонь масла, – я уйду из театра. Что мне терять? Я танцую уже двадцать пять лет. Может, и хватит? Но людям я объясню причину…

– Вы – предательница классического балета, – почти визжит Фурцева.

Я молчу. Что на это ответить?..

– Все музыканты негодуют. Вчера уважаемый композитор Власов за голову хватался. Наш Вартанян в отчаянии.

Вартанян так терзал меня с пуританскими советами. Сейчас отомщу:

– Бездарности Вартаняну не нравится, а гений Шостакович в восторге. Что с этим делать, Екатерина Алексеевна?..

Фурцева морщится, но кидать камень в легендарное имя не смеет…»

Каких усилий и напряжения далась Плисецкой эта честная позиция! Майя, несмотря на прессинг и запугивание со стороны властей, на гастроли в Канаду ехать отказалась. И