Вызов триумфатору - Алекс Хай

До бега было ещё далеко, но и продираться я уже перестал.

Щит встал — рыхловатый, не идеальный, но встал. И, что главное, он держался. Я чувствовал, как четыре стихии вибрируют в моих руках, словно четыре струны одного инструмента, и если одна фальшивит — сбивается весь аккорд. Вода фальшивила — чуть-чуть, на грани восприятия, — но остальные три компенсировали. Двенадцать секунд. Тринадцать…

Четырнадцать.

На пятнадцатой секунде водяной щит начал подтекать. Я почувствовал характерное расползание — как мокрый песок, который медленно оседает, — и мягко, контролируемо отпустил конструкцию. Она осела без грохота, без пара, без каменной крошки. Ещё одна маленькая победа: даже разрушение стало аккуратным.

— Четырнадцать, — произнёс Барсуков, глядя на секундомер. Потом перевёл взгляд на меня. — Давайте воду отдельно.

Я восстановил дыхание и поднял водяной щит снова — уже без нагрузки остальных трёх стихий. Десять, двадцать, тридцать…

На сорок первой секунде щит дрогнул, но устоял. На пятьдесят третьей начал терять плотность. Я отпустил на пятьдесят четвёртой, не дожидаясь провала.

— Пятьдесят четыре, — Барсуков достал блокнот, в котором вёл записи с аккуратностью главного бухгалтера Государственного казначейства. — Уже значительно лучше, Александр Васильевич. Это хорошо.

Подполковник не разбрасывался похвалами, но его признание моего успеха дорогого стоило.

Мы сделали ещё три подхода — с перерывами по пять минут, в которые я выпивал по полбутылки воды и пытался не думать о том, что через два часа в мастерской меня ждут эскизы парюры для Абрикосовой.

— Хватит, — наконец, скомандовал Барсуков. — На сегодня всё.

Я опустил руки. Рубашку можно было выжимать — с меня сошло столько пота, что хватило бы заполнить приличную лужу. Руки дрожали, но уже не так сильно, как неделю назад. Тело закалялось.

Барсуков бросил мне очередную бутылку воды. Я выпил её залпом и опустился на скамейку у стены.

— Фёдор Владимирович, — спросил я, отдышавшись. — Успею?

Барсуков посмотрел на меня — прищуренным, оценивающим взглядом охотника, определяющего расстояние до цели.

— Если не будете геройствовать и не свалитесь с температурой — успеете. Тело адаптируется быстрее, чем я ожидал. У вас есть… — он помедлил, подбирая слово, — интуиция стихии. Как будто руки знают, что делать, раньше, чем голова отдаёт команду. Я такое видел у людей, которые занимаются магией с детства. С трёх-четырёх лет. Но вы, насколько мне известно, начали позже.

Интуиция, хах! Если бы он знал, что за этой «интуицией» стояли годы практики в другом теле… Но он знать не мог — и не должен был.

— У меня хорошие учителя, — ответил я.

— Завтра у вас выходной, — продолжил Барсуков, убирая секундомер. — Спите, ешьте, не трогайте стихии. Организм должен отдыхать.

— Понял.

— В понедельник начнём наращивать давление. Добавлю внешние помехи во время удержания. Ветер, вибрация пола, звуковые удары. На экзамене комиссия может проверять устойчивость конструкции нештатными воздействиями. Особенно если в составе будет представитель Военно-магической академии — эти любят неожиданности.

— Значит, будем учиться работать под давлением, — улыбнулся я.

— И ещё, Александр Васильевич, — Барсуков впервые за утро посмотрел на меня не как инструктор, а как человек, которому и правда было не всё равно. — Вы последние дни рассеяны. Не критично, но я замечаю. Во время четвёртого подхода вы на две секунды потеряли фокус. Глаза стали стеклянными — как у человека, который смотрит в одну точку, а думает о другой. Это недопустимо.

Мёртвый камень. Лю. Следствие. Денис, который третьи сутки пытался получить опись вещей из гостиничного номера и натыкался на стену — Сыскное отделение не торопилось делиться информацией даже с Департаментом.

— Я учту, — ответил я.

— Учтите. На экзамене рассеянность стоит ранга. А в работе с мёртвыми камнями — жизни. — Барсуков произнёс это буднично, между делом, как человек, который не знал, насколько точно попал в цель.

Я кивнул, поднялся со скамейки и пошёл к выходу. В спину мне долетело:

— И ешьте нормально. Вы похудели на два килограмма за неделю. Организм не железный.

Откуда он знал про два килограмма, я решил не выяснять. Барсуков подмечал всё. Это входило в его профессиональные обязанности — или, по крайней мере, в его понимание этих обязанностей.

* * *

Домой я добрался к полудню. Мокрый, вымотанный, но в приемлемом состоянии — тело привыкало к нагрузкам, и теперь после тренировок я мог самостоятельно подняться по лестнице, не опираясь на Штиля.

Штиль припарковался у подъезда и молча подал мне бутылку с водой из бардачка. Я допил на ходу — третий литр за утро.

Степаныч, дворник, стоял у крыльца с метлой и поприветствовал меня кивком — куда сдержаннее, чем в день вручения ордена, но всё же. Дворник вернулся к естественному состоянию — гранитному равнодушию ко всему происходящему.

Лена перехватила меня в коридоре. Она стояла у двери кабинета с ноутбуком подмышкой и выражением лица, которое я научился читать мгновенно: новости, и не все из них приятные.

— Братец, тебе пришла записка. Доставили курьером сорок минут назад. Без обратного адреса, без подписи.

Лена протянула мне конверт. Плотная бумага, кремовая, дорогая — я узнал фактуру мгновенно. Китайская рисовая бумага высшего сорта, которую не купишь даже в лучшей канцелярской лавке на Невском. Такую привозят из Поднебесной и только под заказ.

Я надорвал край конверта и достал листок.

Внутри — одна строчка. Написана тушью, каллиграфическим почерком. По-русски, но с характерным нажимом кисти, выдающим руку, привыкшую к иероглифам. Штрихи — уверенные, без колебаний, без помарок. Человек, который это писал, владел кистью так же, как мои мастера владели штихелем.

«Завтра, шесть вечера. Журавль желает угостить ужином».

Ниже — единственный иероглиф. Тот самый, что красовался на медной табличке «Нефритового журавля».

— Кто-то приглашает меня на ужин, — сказал я, убирая листок в карман.

— Кто? — Лена скрестила руки на груди.

— Не знаю. Но, предположительно, кто-то из людей Лю Вэньцзеня.

— С чего ты взял?

— Кто-то знает о нашей встрече и хочет продолжить разговор в том же месте.

Лена задумалась. Я видел, как шестерёнки работали в её голове — быстро, точно, деловито. Моя сестра не была склонна к панике. Она была склонна к анализу.

—