О милосердии - Луций Анней Сенека

дочь моя, так долго сохраняешь ты свою скорбь? Почему остаешься в неведении истины, заставляющем тебя думать, будто для твоего сына плохо то, что он отошел к праотцам во время полного благополучия своего дома и сам находясь в полнейшем благополучии? Разве тебе неизвестно, какими бурями разрушает все судьба? Разве не знаешь, что она не бывает благожелательной и ласковой ни с кем, кроме тех, которые имели с ней мало дела? Нужно ли мне называть тебе царей, которые были бы очень счастливы, если бы смерть заранее избавила их от предстоящих им несчастий? Или римских полководцев, величию которых не мешало бы ничто, если бы можно было отнять от их жизни какое-то время? Или благородных и прославленных людей, которые должны были подставить шею под удары солдатского меча? Вспомни своего отца, вспомни деда! Последний погиб по произволу другого человека, своего убийцы. Я никогда не давал никому власти над собой и, отказавшись от еды, доказал, что жил с той же силой духа, с которой писал. Почему в нашем доме сожалеют дольше всего о том, кто умер наиболее счастливо? Мы все встретились здесь и, выйдя из ночной тьмы, не видим у вас ничего заманчивого, ничего возвышенного, ничего блестящего, а замечаем лишь низменное, тяжелое, полное страха. Сколь малую частицу нашего света вы можете различить! Нужно ли мне говорить тебе, что здесь нет яростного столкновения мечей, один флот не сокрушает другого, здесь не подготавливают отцеубийства и даже не думают ни о чем подобном, судебные тяжбы не наполняют ежедневно форума, ничто не совершается втайне, мысли явны, сердца открыты; жизнь каждого - на глазах у всех, причем для нас возможно обозрение и прошлых веков, и будущих событий? Мне доставило удовольствие описание одного столетия, история которого протекала лишь в одной части вселенной и лишь между немногими. Теперь же я могу созерцать связь многих тысячелетий, последовательность многих времен и такого количества лет, какое только существует. Могу смотреть на государства, которые поднимаются, и на те которые надают, на гибель великих городов и отыскание новых морских путей. Если общая участь может служить утешением твоей сгорби, то знай, ничто не останется там, где оно теперь стоит, что время все сбросит и увлечет за собою. Оно будет играть не только с людьми (ибо они составляют лишь ничтожную часть того, что подвержено случаю), но также с областями, странами и частями вселенной; много гор оно разрушит, а в других местах воздвигнет высокие скалы; оно поглотит моря, изменит путь потоков и, прорывая пути и средства сообщения народов, разрушит единение человеческого рода. В другом месте оно втянет города в огромные пропасти, будет колебать их землетрясениями и посылать удушливые испарения из подземных глубин, покрывать наводнениями всю населенную землю, топить всякое живое существо в воде, жечь все смертное страшным огнем. Когда же настанет время уничтожения и обновления мира, тогда все разрушится собственною силой, звезды столкнутся со звездами и все, что теперь сияет в стройном порядке, вся мировая масса запылает одним огненным морем. И мы, блаженные, достигшие вечности души, когда бог решит заново перестроить вселенную, будем лишь небольшой частью колоссального разрушения и снова распадемся на те элементы, из которых были составлены древле».

Как счастлив, Марция, твой сын, который все это уже знает!

УТЕШЕНИЕ К ПОЛИБИЮ

1

[...] Если ты сравнишь города и памятники из камня с нашей жизнью, то они прочны, но если сравнишь их с действиями природы, которая все разрушает и возвращает в то же состояние, из которого создала, то они окажутся недолговечными. Действительно, что бессмертного создали человеческие руки? Когда-нибудь увидят, что знаменитые семь чудес света и все еще более чудесное, чем они, сооруженное тщеславием последующих времен, сровняется с землей. Так обстоит дело: ничто не вечно, немногое долговечно, одно хрупко одним образом, другое — другим, конец у вещей различный, но все, что имело начало, имеет и конец. Некоторые грозят миру уничтожением, и если можно им верить, то и эта вселенная, которая охватывает все божественное и человеческое, в какой-нибудь день будет разрушена и погрузится в прежний хаос и тьму. После этого пусть кто-нибудь идет и оплакивает отдельную жизнь, пусть он оплакивает развалины Карфагена, а также Нуманции и Коринфа и еще что-нибудь другое, если и оно погибло, в то время как падет даже то, что не имеет места, куда упасть. Пусть кто-нибудь идет и жалуется, что рок, который в конце концов решится на такое страшное дело, не пощадил его. Кто столь высокомерен и самонадеян, чтобы при такой незыблемости законов природы, которая все приводит к одному и тому же концу, желает исключения для себя одного и своих близких, спасения одного какого-либо дома от гибели, угрожающей даже самому миру? Итак, самое большое утешение — думать, что с тобой случилось то, что все до тебя претерпели и все будут терпеть. И мне кажется, что природа то, что сделала самым тяжелым, сделала и всеобщим — чтобы это равенство смягчало жестокость судьбы.

2

Также немало тебе поможет, если ты подумаешь о том, что твоя скорбь не принесет пользы ни тому, о ком ты тоскуешь, ни тебе. Ведь ты не будешь желать, чтобы долго продолжалось то, что не имеет смысла. Ибо если мы хотя бы чего-нибудь достигали посредством печали, то, сколько я еще ни пролил слез из-за своей судьбы, я готов пролить их из-за твоего горя. Даже и теперь я нашел бы слезы, что пролились бы из этих уже истощенных плачем от собственных бедствий глаз, если только это принесет тебе пользу. Что же ты медлишь? Давай жаловаться вместе, пусть пока и звучит лишь моя жалоба: «О ты, по общему мнению, несправедливая судьба, ты, казалось, до сих пор оберегала этого человека, который по твоей милости удостоился такой чести, что его успех избежал зависти, а это редко кому выпадало на долю. И вот ты, судьба, причинила ему эту боль, которая могла поразить его как самая большая скорбь, пока жив Цезарь. После того как ты хорошенько осмотрела этого человека со всех сторон, ты заметила, что только с этой стороны он доступен твоим ударам. Чем же еще ты могла ему навредить? Ты отняла бы деньги? Никогда он не был им подвластен и теперь, насколько это возможно, отказывается от них и при такой легкости их приобретения не ищет никакой большей пользы, чем презрение к ним. Ты