Дым отечества. В поисках привычного времени - Марк Яковлевич Казарновский

«Как много

Девушек хороших,

Парней же тянет

На плохих…»

Ольга все ждет, чем кончится следствие об убиении её жениха. Ленского то есть. Иногда произносит загадочную фразу:

«Однолюбка может сделать несчастным только одного мужчину». Явно намекает на потаенное, что у неё где-то в глубинке ждет, не дождется своего часа.

Анна при встречах с подружками первые 20 минут млела и радовалась.

Но затем начинался разнос, разгром и полное Ватерлоо.

Скорая, выпивая «Московскую отвратительную», вопила, что подруги опустили руки, ноги, тело и иные части корпуса совершенно. Не следят за собой. Только курят да трындят о счастье.

«Не забывайте, идиотки, в мире кроме чужих неприятностей есть и другие радости».

«Эх, – вздыхала она, – мне бы ваши заботы».

И на самом деле, Анька и здесь задыхалась от нехватки времени. Дело все в том, что в московской Аниной квартире шел постоянный ремонт.

Собственно, ремонт шел по всей Руси великой, но её, нашу Анну, интересовал в основном только её личный ремонт.

Югослав, прораб, который успел за счет ремонта купить маленький домик на Адриатике, ремонт оставить, в смысле, закончить, никак не мог. Так как нужно было ещё немного, и получалась хорошая квартира в центре Белграда, на улице Броз.

Каждую встречу в прорабом Анна начинала с отборного мата. Который унаследовала от генерала-папеньки. Да мало помогало. Югослав ссылался на все и вся, приводя 76 твердых строительных случаев невозможности зкончить этот прекрасный ремонт в текущем году. Но вот уж на следующий год, в марте – разбиваем бутылку об порог, донна Анна.

«Ах а….а, мать твою», – вопила Анна и мчалась к мужу. Муж в последние годы строго требовал пребывания Анны в его энергетическом пространстве. Попросту, в его кровати.

«Чего тебе, дуре, не хватает, – проводили с ней работу её подружки. – Да мы за Олежку душой и… телом», – тихонько добавляла Ольга.

Анна разговоры эти не поддерживала.

На самом деле, что-то не ладно было в Датском королевстве. А что – не мог бы определить и премьер-министр. Небольшой страны, например. Когда уж совсем становилось невмоготу от меланхоличных да слезливых подружек, Анна устраивала праздник души. И тела. И это были – Сандуны[8].

* * *

Кажется, Сандуны в Москве были всегда. И всегда народ московский получал от бань этих полное удовольствие души и чистоту тела. И в незабвенной памяти царское время, и во времена строящегося социализма и теперь, в период развивающегося капитализма каждый не москвич докладывал по возвращении из стольной: был и в цирке на Цветном, и в Большом и в Сандунах – два раза.

И ежели про культурные заведения упоминал мельком, мол, чё там, «Красный мак». Бегают кули китайские с красным флагом. Ни танца, ни балета. Но вот про Сандуны всегда шли подробности. И про пар. И про бассейн. И про пиво. И про воблу – к пиву. Даже про чаи восторженные слова.

Нет, зря бояться власти. Что государство Российское может пропасть, «расчлениться», быть завоеванным иноземцем-супостатом. Пока стоят и действуют Сандуны, Россия ни в жизнь не пропадет. А Сандуны – будут всегда.

* * *

У наших девчонок, которых Анна в Сандуны вызвала, был, конечно, полный банный «джентельменский» набор. Были пузырьки с мятой, эвкалиптом, рябиной, малиновым листом.

Были шапочки войлочные и клеенчатые перчатки – чтобы не жечь ни голову, ни руки. Другие места девы наши не страховали. Им, местам, жар только на пользу.

Анька по приезде в баню ходила всегда. Её знали и уважали. Во-первых, за знание ритуала помыва. Во-вторых, за понимание расслабления после парной. В-третьих, за щедрость.

В-четвертых, Анна всегда 2–3 подруг приводила. Что персоналу Сандунов тоже не лишне. Хотя никогда персонал бедным не был. И даже после 17-го года, когда в женское отделение захаживала сама Надежда Константиновна, персонал хоть и говаривал ей, как при царском прижиме было ой как скользко, но про себя – молчали. Уж были уверены – ентая главная партейка за домик в Харькове и знать не могла и думать – не думает. Хитер народ российский. (Правда – до определенного предела. Иначе не прос…л бы многое). Да что говорить, мы ведь про баню и помыв наших дев в женском, естественно, отделении.

Правда, была здесь небольшая интрига. Как же без неё.

В интриге все и заключается.

Дело в том, что уже два года в женском, подчеркиваю, в женском отделении I-го разряда работал массажист. Мужчина.

Факт сам по себе непонятный.

Удивительно и то, что к нему всегда была очередь. В неё записывались и дамы первых-вторых лиц государства. Попал мужчина в женское отделение обычно для лихих 90-х. Пришел однажды к директору Сандунов средних лет мужчина. Помят, потерт, одет плохо. Просит работу. Директор человек искушенный в психологии. Ещё бы – начинал с банщика в III разряде. Да когда это было.

Чутье и опытный глаз подсказали – этот не пьет и дурью не занимается. Состоялся разговор.

– Ты кто и какую работу можешь делать?

– Я врач. Вот мой диплом. Я – доктор наук. Но Вы понимаете, в институте уже 7 месяцев зарплату не платят. Я за квартиру уже должен катастрофически. Жена меня не пилит – она с дочкой меня попросили уйти. Ночую пока на вокзалах.

– Ну а что делать-то можешь, – продолжал директор.

– У меня предложение. Выделите мне массажный кабинет и дайте испытательный срок – 30 дней. Я уверен – я Вам прибыль дам в два раза больше нынешней.

– Нет, мил человек. У меня уже два массажиста работают и никто не жалуется.

– Да Вы не поняли. Мне нужен кабинет в женском отделении.

Удивлению директора не было предела. Такого никто ему ещё не предлагал. Но что-то было в лице и глазах этого «доктора», поэтому директор, человек на решения скорый, сказал:

– Дам тебе кабинет. Оборудование. Но без глупостей и никакими делами с пациентками ни в коем случае. Вылетаешь немедленно.

Вот так доктор Николай Лотнер, немец по отцу, стал вначале просто хорошим массажистом, а затем – фигурой, к которой в записи стояли жены министров и иной администрации страны России.

Как и что он делал, это профессиональная тайна, Но слава, особенно у «сарафанов» разлетелась по Москве молниеносно. Что вы хотите – лихие 90-е.

Но следует со всей строгостью отметить – ни в чем предосудительном наш Лотнер замечен не был. Как ни старались. И дамы никак не хвастались, хотя ой как