Сказка о сером волке - Евгений Андреевич Пермяк

Она могла поступить только так, и нечего об этом думать. Как приехал, так и уедет. И если она не встретит его, — значит, он как бы и не приезжал. А уж что касаемо внуков, им-то никак не пристало видеть его. Еще разнюнится. Пустит слезу… А то, не ровен час, кинется обнимать внуков… Да… Да причитать… Каково им будет тогда? Ну, Сергунька так-сяк — ему четыре года… А Борис? Как-никак перешел в четвертый класс. Что он сумеет ответить, когда его спросят школьники о деде из Америки?.. Разве им объяснишь?

Катя понимала бабушку, но не соглашалась с ней. Не соглашалась умом, не сердцем. Бабушка для нее была второй матерью. Катя выросла у нее. Катя продолжит труды Дарьи Степановны. Продолжит не самоучкой, какой была бабушка, а образованным зоотехником. Телята для Кати тоже не просто телята, а ее «трудовая суть». Именно так называла их бабушка, рисуя Кате ее жизнь…

И Катя видела эту жизнь большой, счастливой и полной. Особенно отчетливо она ощутила все это после памятной встречи с Андреем на лесной просеке.

Будь проклят этот воскресший дед! Так хочется в Бахруши, а дни тянутся неделями. Солнце еле-еле ползет по небу.

В Бахрушах радостная пора сенокоса. Все в лесу. И ночи светлые-светлые. Хорошо мчаться на мотоцикле, не включая большую фару. Теплый ветер раздувает, путает ее волосы, и она говорит:

«Андрей! Остановите машину… Я же вся растрепанная. Разве можно ездить на такой сумасшедшей скорости!»

И он, такой виноватый, затормозит и ответит:

«Вот на руле зеркало. Пожалуйста, причесывайтесь, Катя».

Катя знала, что Андрей любит ее, и была очень довольна, что он не говорит о своей любви. Это так разумно с его стороны. Потому что, если он признается в своих чувствах, ей придется ответить на них. А как ответить? Сказать правду: «Андрей, я тоже люблю тебя» — это невозможно. Она дала слово и бабушке и матери не быть торопливой. И она сдержит это слово. Но сказать об этом ему нельзя, как нельзя и солгать или придумать ничего не значащий ответ.

Может быть, ей при первой же встрече с Андреем следует сказать:

«Пожалуйста, не признавайтесь мне в любви еще два года, я очень прошу вас…»

Это рассмешило Катю, и она показалась себе жалкой и глупой.

Катя услышала знакомый шум мотоцикла. Вначале она решила, что ей почудилось… Почудилось потому, что она думала о нем… Но если это так, то зачем же ее братья бросились к дороге с криками: «Едет, едет!»?

Да, это ехал он. Кто бы еще мог по такой избитой лесной дороге пробираться на выпас.

Это был он… Не зря же сказала бабушка:

— Сходила бы ты, девка, минут на десяток в лесок, чтобы румянец с тебя пообдуло.

— А я, бабушка, его ключевой водой смою… Никто не заметит, ответила Катя и побежала к лесному ручейку.

А мотоциклет уже совсем близко, призывно и громко выговаривал: «Ка-тя! Ка-тя! Ка-тя!»

Как теперь она выйдет к нему навстречу, когда холодной ключевой водой нужно гасить не только румянец щек, но и трепет сердца.

XXII

Трофим, освоившись в Бахрушах, увидел, что колхозный способ ведения сельского хозяйства вовсе не такой безнадежный, каким представлялся ему в Америке. Он даже отмечал для себя некоторые преимущества колхоза по сравнению с фермерским землепользованием. И эти преимущества, на его взгляд, заключались главным образом в обширности и многообразии угодий. Лес, поле, выпасы, озера, речки… Хочешь — разводи стаи водоплавающей птицы. Населяй водоемы рыбой. Расширяй стадо. Занимайся тепличным хозяйством. Сей кормовые. Заводи пчел. Строй: камень и дерево есть. И всюду деньги…

Деньги росли породистым молодняком. Деньги зрели под стеклом тоннами огурцов, крякали белыми скороспелыми величавыми утками, наливались ячменем, завивались в тугие вилки ранней капустой… И куда ни погляди, за что ни возьмись, можно стричь прибыль… Но…

Но колхозному хозяйству не хватает самого главного. А самое главное заключалось в нем, в Трофиме. Потому что он без малого сорок лет прожил в стране, где из всего умеют извлекать пользу. Решив оставить по себе хорошую память, он из самых лучших побуждений взял на себя роль наставника в ведении колхозного хозяйства. И когда он приступил к выполнению своей поучительской миссии, для Петра Терентьевича настали трудные дни.

— Кирилл Андреевич, сделай милость, освободи меня от Трофима, упрашивал Бахрушин Тудоева. — Этот куль с прелой мякиной решил нас учить уму-разуму. А у меня сегодня еле хватит дня. Запродаю сено ипподрому. Обещали приехать для окончательных торгов с железной дороги. А он всюду суется и высказывает свои дурацкие суждения, не выходит из правления. Выручай, дорогой.

— Да я уж, Петр Терентьевич, всяко его от тебя ослобоняю, оправдывался Тудоев. — Два раза его на кладбище, на родительские могилки, водил. В старом дягилевском доме битый час сидели. Кукурузу показывал. Раков даже звал половить. Что я могу?

— А ты, Кирилл Андреевич, еще придумай что-нибудь, — наступал Бахрушин. — Попа, в конце концов, найди. Панихиду-то ведь надо отслужить! Опять, глядишь, часа три на это уйдет.

— А где его взять, попа… Разве в город мотануть!

— И мотани. Мою машину можешь взять. Город покажи. В музей своди… Мало ли… В ресторане пообедай. До копейки отдам. Мой гость, шут бы его побрал. Туда да сюда, опять день пройдет. А там, глядишь, может быть, и я посвободнее буду. Домаюсь с ним сколько положено. А может быть, он раньше срока укатит.

— Будет исполнено, Петр Терентьевич. В лепешку расшибусь, а отманю его от тебя.

Бахрушин вздохнул свободнее в надежде, что старик в самом деле освободит его от Трофима. Но не прошло и часа, как снова появился Трофим.

— А я, Петрован, опять к тебе в контору. Тудоев сказал, будто ты нынче будешь продавать Бахруши железной дороге, так боюсь, как бы ты, добрая душа, не продешевил.

Бахрушин еле сдержался, чтобы не выругаться калеными словами.

— Нет уж, ты мне лучше не подсобляй, Трофим. У меня здесь все-таки не американская биржа, а правление колхоза.

— Ну и что? Один черт на дьяволе. На железных дорогах везде плуты. Что у вас, что у нас. И вся суть в проценте чиновнику.

— Трофим! — начал было закипать Петр Терентьевич. — У нас другие порядки. Другие.

— Оно, может быть, и так, — не отставал Трофим. — Оно, может быть, и другие порядки, а деньги те же, только по-разному называются. И там без доллара плохо, и тут