Вызов триумфатору - Алекс Хай

Бельский подошёл с бокалом шампанского — как всегда, до зубного скрежета прямой и открытый.

— Поздравляю, Василий Фридрихович! Заслуженно, чёрт возьми. Когда ваше яйцо засветилось и явило свою истинную мощь, я понял — нам всем конец.

Он рассмеялся — громко, не стесняясь. Потом повернулся ко мне и пожал руку.

— А ваш отец — зверь, Александр Васильевич. Девятый ранг в пятьдесят два и первое место на конкурсе в один год. Это войдёт в историю.

Дервиз принял поражение так, как принимают погоду: без восторга, но и без обиды. Порядок есть порядок, и если Фаберже победили, то потому, что были лучше. Немецкая рациональность не позволяла обижаться на факты.

И, наконец, заявился Бертельс.

Я заметил его издалека. Николай Евгеньевич шёл через толпу с настолько благообразным выражением лица, что хотелось врезать.

Он протянул руку Василию.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Впечатляющая работа.

Ни капли яда, ни тени злости. Видимо, Ковалёв как следует его прижал.

Сам глава Гильдии подошёл последним — ждал, пока схлынет первая волна. Он отвёл меня в сторону, подальше от чужих ушей.

— Горжусь вами, господа, — сказал он просто. — Вся Гильдия гордится.

Потом наклонился к моему уху и добавил — тихо, только для меня:

— Вы были правы, что пришли ко мне тогда. Помните наш разговор?

— Помню, Иван Петрович. Репутация Гильдии — общее дело.

— Я принял меры.

— Я заметил. Благодарю.

Ковалёв кивнул и отошёл.

Лю Вэньцзе подошёл к нам с переводчиком — хотя понимал по-русски значительно лучше, чем показывал. Вероятно, сказалась дипломатическая привычка. Переводчик — это дополнительная секунда на обдумывание ответа.

— Император Поднебесной будет рад получить столь прекрасный дар, — передал переводчик. — Дом Фаберже оказывает честь обеим империям.

Китаец поклонился — неглубоко, но с уважением. Для человека с лицом нефритовой маски — это было равнозначно бурным рукоплесканиям.

* * *

Дома. Наконец-то мы были дома.

После Зимнего дворца, после Белого зала, после сотни рукопожатий и нескончаемого потока лиц, имён и комплиментов — тишина квартиры на Большой Морской была как бальзам на душу.

Марья Ивановна накрыла стол. Просто, без изысков: холодные закуски, чай, пирожки с капустой и мясом, нарезка сыров и ветчины из ближайшей лавки. После дворцовых канапе из лосося и паштета из фуа-гра домашние пирожки были именно тем, что нужно.

Семья собралась за столом. Сегодня мы никого не приглашали — все у смертельно устали. Хотя в ближайшем будущем придётся закатить праздник, иначе нас не поймут.

Но потом. Всё — потом. Сейчас мы ели из последних сил, чтобы после рухнуть спать.

— Я до сих пор не верю, — тихо произнесла мать. — Стою перед зеркалом — и не верю. Поставщики Императорского Двора… Снова!

— Убедишься, когда повесим герб на вывеску, — улыбнулся отец и взял пирожок. Руки, которые утром дрожали от волнения, теперь были спокойны.

Лена рассказывала о контактах с фуршета. Семь потенциальных заказчиков, три назначенные встречи, представитель торгового дома из Шанхая, который хотел обсудить возможности сотрудничества.

— Азиатский рынок — вещь в себе. Не всякому европейцу он открывается, — говорила она, загибая пальцы. — Это не просто заказы — это стратегическое направление на годы вперёд…

— Елена Васильевна, — мягко прервал отец. — Давай хотя бы сегодня без стратегических направлений? Дай отцу и брату просто поужинать…

Лена замолчала. Потом улыбнулась — виновато, по-детски, что было для неё в высшей степени нехарактерно.

— Прости, папа. Привычка.

— Привычка, которая нас кормит, — заметил я. — Но папа прав. Сегодня отдыхаем.

Мы ели пирожки и пили чай. Разговор тёк легко — о мелочах, о пустяках, о вещах, которые не имели отношения к конкурсу. Мать вспоминала, как Лена в детстве пыталась покрасить фортепиано. Отец рассказывал, как на своём первом экзамене в Гильдии от волнения перепутал корнеровую закрепку с крапановой и чуть не провалился. Лена — о том, как в университете на первом курсе сдала экзамен по бухгалтерии со шпаргалкой.

Потом разговор зашёл об ордене.

— Как вы думаете, какой дадут? — спросила Лена. Сестра не могла не спросить — деловая жилка требовала конкретики.

— Станислава, наверное, — сказал отец. Голос был нарочито равнодушным — слишком нарочито, чтобы обмануть кого-либо из присутствующих. — Самый распространённый для гражданских.

— Станислав — почётно, — согласилась мать. — Но…

— Но не даёт дворянства, — закончила Лена. То, что все думали, но никто не хотел произносить вслух. Суеверие мастеров: не говори о хорошем, пока не случилось.

— Анна второй степени — вполне возможно, — продолжила Лена, нарушая суеверие с непринуждённостью человека, который верит в таблицы, а не в приметы. — Даёт личное дворянство. Но не потомственное.

— А Владимир четвёртой? — тихо спросила мать.

Все молча переглянулись.

Орден святого Владимира четвёртой степени давал потомственное дворянство. Обычно вручался за многолетнюю государственную службу, не за единичный конкурс. Маловероятно. Но — возможно, если государь захочет.

Отец молчал. Пил чай, смотрел в чашку. Не участвовал в обсуждении — и я знал почему. Надеяться — страшно. Надеяться на то, что изменит всё, — ещё страшнее. Лучше молчать и ждать.

Я тоже молчал. Потому что если дадут Владимира — путь к Алле откроется. Лена с Денисом наконец-то перестанут таиться. А вся семья выйдет на новый уровень, и перед нами откроются небывалые перспективы.

А если не дадут…

Я отпил чай и отогнал мысль. Не сегодня. Сегодня — победа. Остальное — завтра.

— О чём задумался, Саша? — спросил отец, поймав мой взгляд.

— О будущем, — ответил я.

И это была чистая правда.

Семья вскоре разошлась. Отец заснул в кресле — не дойдя до спальни, прямо в костюме, со знаком девятого ранга на лацкане. Мать укрыла его пледом и не стала будить — мудрая женщина, которая знала: после такого дня человеку нужно спать там, где его настигнет сон.

Лена ушла к себе, а я вышел на балкон.

Начинались знаменитые Белые ночи. Петербург утопал в сумерках, несмотря на позднее время. Небо было серебряное, перламутровое, как жемчужина Февзи-бея. Прошёл лёгкий дождь, и асфальт блестел, отражая огни фонарей.

Я стоял на балконе и позволял себе редкость: просто быть. Не думать, не планировать, не просчитывать ходы на