Семь возрастов смерти. Путешествие судмедэксперта по жизни - Ричард Шеперд

С моей работой можно запросто забыть, что тихий и мирный уход из жизни — это норма.

На следующий день после похорон я снова вернулся к работе — нужно было разбираться с этими смертями иного типа.

Сперва — младенец,

Блюющий с ревом на руках у мамки…

Глава 1

Потерянные учебники, кроссовок под кухонным столом. Дети поют шутливую песню, которую до сих пор крутят на радио по всей Британии, споря насчет правильных слов, не попадают в ноты, но в итоге все равно хором исполняют припев. Недоделанные бутерброды, паника из-за нехватки времени. Обычное утро понедельника.

Я привез детей в школу на пять минут позже обычного. Они забежали во двор, а я провожал их взглядом. Воцарившаяся в машине тишина была мне по душе, но в то же время мне не хватало их гомона. Как же быстро растут дети — к зиме им уже понадобится новая верхняя одежда. Внезапно дочь обернулась. Она над чем-то смеялась, а может, и вовсе продолжала напевать себе под нос. Увидев, что я не тронулся с места, она сразу же помахала рукой, с таким искренним усердием, на которое способны только дети. Заметив это, сын тоже повернулся и одарил меня кривой ухмылкой. Я было поднял руку, чтобы помахать в ответ, но их уже как ветром сдуло. Звенел звонок.

Итак, на работу. Я включил радио — снова эта песенка. Только не она. Но выключать я не стал. И хоть уже слышал ее этим утром раз десять, не меньше, все равно невольно улыбнулся. Какие же смешные рожицы корчили мои дети, когда ее пели!

Добравшись до морга, я увидел припаркованные рядом полицейские машины. Пришла пора погрузиться в другую вселенную.

Через полчаса я встретил группу детективов и помощника коронера[2] — они уже переоделись для вскрытия и стояли у входа в секционную, их резиновые сапоги все еще блестели после мытья. Не то чтобы они ждали меня — им просто не хотелось заходить внутрь. На самом деле мне тоже, хоть смерть уже давно и стала неотъемлемой частью моей жизни.

Никто не в восторге, когда перед тобой в морге оказывается младенец.

Мы показываем маленьким детям мир добрым и безобидным, защищаем от жестокости и несправедливости жизни, окружая всем мягким — шерстяными одеялами, пушистыми игрушками, удобной одеждой нежных пастельных цветов. Здесь всего этого нет. Поэтому, войдя и увидев младенца, его круглые щечки и крошечные пальчики, такого крохотного на фоне стола, тележек, холодильников, посреди этого пустого блестящего металлического пространства… Что ж, даже подготовленному человеку требуется какое-то время, чтобы в полной мере осознать увиденное.

Это продлилось лишь мгновение. Затем все молча заняли свои места вокруг тележки.

Детектив-инспектор[3] перевела взгляд с младенца на мягкую игрушку, которую кто-то из сотрудников положил рядом. Погребальное подношение, оставленное родителями в качестве друга, который будет его любить и заботиться о нем в незнакомом странном месте. Наверняка вместе с ним похоронят и другие его игрушки. Люди делали такие подношения покойникам на протяжении всей истории, но потрепанный плюшевый мишка выглядит куда трогательнее, чем все золото в гробнице Тутанхамона.

— Все в порядке, босс? — спросил у инспектора один из детективов. У нее дрожал уголок рта. Она кивнула.

— Мы здесь, чтобы поработать ради этого ребенка во имя сострадания и научного исследования, — сказал я твердым голосом, надеясь, что прозвучал достаточно бодро, чтобы не дать пролиться ни одной слезинке на безупречно чистый пол секционной. Здесь нет места эмоциям. Иначе чем это все закончится?

Инспектор сглотнула.

— Родители…

— У босса в прошлом году родился ребенок, — сообщил один из коллег, пытаясь оправдать ее невероятно печальный вид, но она не нуждалась в оправдании.

— У меня самого двое детей, и мне очень сложно не думать о них, видя в секционной детский труп, — сказал я. — Тем не менее ваш ребенок жив и здоров, а лучшее, что мы можем сделать для родителей, эм-м… — я стал копаться в своих бумагах, — Фергюссон, Фергюссон Белл[4], так это выяснить, от чего именно он скончался.

Инспектор мрачно кивнула и осмотрела тело Фергюссона.

Ему было шесть месяцев.

— Какие щечки, — сказал молоденький детектив.

— Ага, совсем карапуз, — кивнул помощник коронера. — Вы только гляньте на его живот.

— Приличный размер для шести месяцев, — согласился я. — Только вот мне кажется, что его руки и ноги успели опухнуть, что же касается живота…

Я положил два пальца ему на живот и постучал. Все прислушались — звук был глухим. Я переместил пальцы и снова постучал. А потом еще раз. И еще. Каждый раз слышался глухой звук.

— Это газ, — сказал я. — Внутри пусто. А теперь и его лицо кажется мне немного странным.

— А что с ним не так?

Я не был до конца уверен, что именно.

— Возможно, тоже опухшее.

Сфотографировав ребенка, мы срезали[5] с него одежду, которую не сняли фельдшеры скорой, пытаясь его реанимировать. Мы сделали это максимально осторожно.

Родители часто просят вернуть одежду, в которой умерли их дети.

Затем я снял с него подгузник.

— Господи! — ахнул суперинтендант[6].

— Вы только гляньте! — сказал помощник коронера.

— Жесть! — пробормотал детектив.

За годы работы я показывал многие ужасные раны полицейским — нанесенные всевозможными видами оружия, по самым разным причинам, от слепой страсти до роковой ошибки, но их редко встречали подобными возгласами. Что же сегодня вызвало такую реакцию?

Опрелость.

С живота ребенка она распространилась на бедра, и бо́льшая часть кожи под подгузником была раздраженной, красной и кровоточила.

Фотограф молча сделал снимки. Полицейские между тем говорили без умолку.

— Нужно же просто кремом помазать, и все, — сказала инспектор. — Почему никто не удосужился этого сделать?

— Этому не может быть оправданий, — согласился помощник коронера.

— Нет, в самом деле, что может быть проще. Он же такой дешевый… и все сразу же проходит.

— В бумагах говорится, что ребенок много плакал, прежде чем умер, — сообщил детектив.

— И сколько же это длилось? — спросил я.

— Эм-м… три недели.

— Три недели! — воскликнула инспектор. — Он плакал целых три недели!

— От опрелости пока еще никто не умирал, но она может объяснить газы в кишечнике. Если ему было больно и он все время плакал, наверняка отказывался есть и постоянно глотал воздух… С другой стороны, мне, может, удастся найти и какое-то другое объяснение такому количеству газа, — ответил я.