Что знает дождь - Елена Лабрус

В меня словно выстрелили. В грудь. На вылет.

— Настя! — почти выкрикнул он. Отчаянно.

— Нет, — покачал я головой и сделала шаг назад. — Прости. Не приходи больше.

Я отвернулась.

И через какое-то время окошко закрылось.

Стена была такой холодной, когда, схватившись за неё руками, я сползла на пол и зарыдала.

А когда плакать больше не смогла, легла на пол и, подтянув колени к груди, свернулась калачиком: «Мама! Мамочка! Мам!»…

Глава 26

— Пойдём здесь, — показала мама на подворотню.

И сначала посмотрела на небо — дождь пошёл сильнее, — а потом посторонилась, озабоченным взглядом провожая машину Скорой помощи, что, оглушая сиреной и сверкая проблесковыми маячками, проехала в ту самую подворотню.

— Мам, — покачала я головой, — мы не в Сомали, там разберутся без тебя.

— А вдруг не разберутся, — улыбнулась она и позвала меня рукой. — Пошли, всё равно здесь короче.

Я, конечно, ворчала. Но забитый машинами Скорой, Пожарной, Службы спасения и Полиции двор даже меня заставил остановиться.

На верхних этажах дома зиял провал. Обугленная огнём квартира. Выбитые окна.

Я остановилась за оцеплением, а мама, увидев своих, заторопилась к ним.

— Что случилось? Помощь нужна? — на ходу спрашивала она.

Я не слышала, что ей ответили. Я слышала, что говорили рядом.

— Газ что ли взорвался? — тревожно переговаривались между собой женщины.

Одна в ответ пожала плечами. Вторая ответила:

— Да не похоже. Тогда в Красногвардейском газ рванул так балконы обрушились, полдома раскидало. Семь жертв.

— А тут что?

— Говорят, два трупа. А один ещё живой.

— Ну так значит, газ?

— Да не газ, — обернулся мужчина, — взрывное устройство. Самодельное. Говорят, террористы. Те самые, что в торговый центр бомбу заложили. Машина на площади, которая врезалась в толпу и взлетела на воздух — тоже их рук дело.

— Да что вы говорите! — всплеснула руками первая женщина.

— Ну ты посмотри! — всплеснула и вторая. Покачала головой: — А теперь что? Выходит, сами на своей бомбе подорвались?

— А может, в доме хотели заложить, да не успели?

Я протиснулась ближе к ограждающей ленте.

Мама, как всегда собранная, спокойная, внимательная, отдавала распоряжения, и первая бросилась к носилкам, что вывезли из подъезда.

Она выслушала фельдшера, который, рассказывал ей о состоянии больного. Снова посмотрела на небо — дождь разошёлся не на шутку, — и махнула рукой:

— Перчатки! Дайте мне перчатки!

Наверное, ей что-то возразили, но она не слушала, сняла часы, кольцо, сунула в карман куртки, сбросила её кому-то на руки, прямо там на носилках, разорвала на раненом одежду, а потом перчатки ей всё же дали.

— Ни черта вы его не довезёте, — возразила она фельдшеру, пальпируя живот. — Чёрт! Я же говорю, — увернулась она от фонтана крови. — Я пережму, — залезла она рукой в рану. И в ответ на очередные возражения добавила: — Да, так и буду здесь сидеть, — не особо церемонясь, забралась на каталку и села истекающему кровью мужчине на ноги. — А вы поторопитесь. Саша! — крикнула она водителю. — К нам! Давай его к нам!

— Мам! — окликнула я.

Она обернулась.

— Мотылёк, прости. Встретимся дома, хорошо?

— Да, мам, конечно, — шла я, огибая людей, параллельно с каталкой, которую везли в машину.

— Чёрт! Да помогите же кто-нибудь, — выругалась она, когда с носилок упала и безвольно свесилась мужская рука. — Люблю тебя! — снова обернулась ко мне мама.

— И я тебя! — ответила я.

Это был последний раз, когда я её видела — на носилках вместе с раненым мужчиной её подняли в машину Скорой помощи.

Двери захлопнулись.

И я тебя, мам! И я тебя…

Глава 27

Не знаю, сколько я пролежала на том полу.

Мне казалось, что я провалилась в сон. Но только когда меня подняли и отнесли на кровать чьи-то сильные руки, поняла, что всё гораздо хуже — я заболела, меня лихорадило и я бредила.

Я проваливалась в сон или беспамятство, видела то картинки из детства, то ужасы, то сказки — бессвязный калейдоскоп видений и образов, из которого вырывалась только когда мне ставили укол или заставляли пить. С трудом разлепляла глаза и тут же снова их закрывала: его пальцы пахли табаком, его белая майка посерела и промокла от пота в душной камере, он спал рядом с моей кроватью на двух составленных стульях, ставил мне уколы, поил тёплым брусничным морсом, вытирал мокрым полотенцем лоб и никуда не уходил.

Он ушёл, когда впервые за несколько дней температура наконец спала и я уснула глубоко и спокойно.

Я проснулась от чириканья птиц за окном, улыбнулась и открыла глаза.

Мне казалось, прошла вечность. Мне казалось, всё изменилось. Мне казалось, он мне снился.

Но возле кровати стояли его стулья. И я всё ещё была там, где была.

Он вернулся, когда я уже окрепла: стала есть, вставать с кровати, убралась в камере.

Словно ничего не изменилось, только волосы у меня на голове перестали колоться и их даже стало можно пригладить.

— Зачем я тебе? — хрипло выдохнула я в отчаянии, когда, сверля меня глазами Урод очередной раз стоял посреди камеры, возвышаясь надо мной как каменный утёс. — Чего ты хочешь?

Передо мной на столе лежали мои документы и заявление в ЗАГС. Их принёс Урод.

— Хочу, чтобы ты поставила свою подпись, — невозмутимо ответил он.

— Тебе нужна квартира, да? — подняла я к нему лицо. — Давай, я тебе её отдам? Подпишу бумаги — забирай! Забирай всё, что хочешь. Только оставь меня в покое.

Он смотрел на меня, мрачнея, меняясь в лице, играя желваками.

— Думаешь, мне нужна твоя квартира? — наконец, ответил он.

— А что тебе надо? У меня больше ничего нет.

Он покачал головой.

— Ты так ничего и не поняла?

— А что