История философии - Энтони Грейлинг

Среди влиятельных книг, написанных Делёзом совместно с Гваттари, были двухтомник «Анти-Эдип» (1972) и «Тысяча плато» (1980). События 1968 года превратили его в активиста; он боролся за улучшение условий содержания в тюрьмах (вместе с Фуко) и за права геев, а также писал о кинематографе и искусстве. Гваттари умер в 1992 году; последняя их совместная работа, «Что такое философия?», вышла в свет в 1991 году.

Делёз всю жизнь страдал от проблем с легкими, и в 1969 году ему пришлось удалить одно легкое. В последующие годы дыхание давалось ему все труднее, превращая самые простые действия в тяжкое бремя, а со временем — в совершенно невыносимое. С начала 1990-х годов ему стало трудно даже писать. В 1995 году он покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна своей квартиры.

В основе философского мировоззрения Делёза лежат два принципа. Первый гласит, что «всякая идентичность — это следствие различия», а второй — что «подлинное мышление — это насильственное столкновение с реальностью, непроизвольный разрыв устоявшихся категорий». Его раннее обращение к истории философии было мотивировано убеждением, что «история философии» существует как своего рода официальный барьер — «как можно мыслить, не прочитав Платона, Декарта, Канта, Хайдеггера и книгу такого-то о них? Грозная школа запугивания», — который наделяет сакральным статусом экспертов и их авторитет, в то время как обращение к философской традиции должно быть творческим делом, порождающим новые концепты. Это связано с утверждением Делёза о том, что он является эмпириком, хотя и не в обычном смысле: «Я всегда чувствовал себя эмпириком», — писал он, поскольку верил, что «абстрактное ничего не объясняет, а само должно быть объяснено; и цель состоит не в том, чтобы заново открыть вечное или универсальное, а в том, чтобы найти условия, при которых рождается нечто новое». Он особо подчеркивает этот последний момент: творческую роль эмпиризма. Иными словами, его эмпиризм представляет собой отказ от всего «трансцендентного» и сопутствующее убеждение в том, что всё сущее имманентно. Отсюда следует вызов притязаниям на привилегированную роль априорного разума и метафизическую дуальность бытия.

Любимым философом Делёза был Спиноза, которого он описывал как «принца философов... Христа философов... абсолютного философа»; даже величайшие из остальных мыслителей — «это едва ли больше чем апостолы, которые то отдаляются от этой тайны, то приближаются к ней». Причина, по его мнению, кроется в том, что Спиноза в точности сочетает два только что описанных принципа — эмпиризм в смысле отрицания трансцендентного и имманентность; единую «плоскость», на которой существуют все вещи, поскольку всё является модусом единой субстанции, которую Спиноза называл deus sive natura. Более того, суть спинозовской «Этики», как подсказывает само название, заключается именно в этике: вся аргументация книги направлена на рассеивание иллюзий, которые мешают нам достичь свободы и радости — свободы от иллюзий и тщетной борьбы с необходимостью, и радости от отказа от «печальных страстей».

Ключевым понятием для Делёза является «имманентность». Она означает то, что эмпирически реально, и понимается как предполагающая, что всё реальное существует на одной и той же плоскости бытия: не существует более глубокого, высокого или иного трансцендентного плана, отличного от эмпирического или составляющего его сущность. Всё, что существует, должно пониматься через призму его отношений к другим вещам. Одним из фундаментальных отношений такого рода является тождество. Размышляя о понятиях тождества и различия, мы обычно начинаем с тождества, указывает Делёз, проводя различие между тождеством численным и качественным; первое означает «x = x», а второе указывает на то, что две вещи, «x» и «y», выглядят настолько похожими, что их невозможно отличить друг от друга, как в случае с «однояйцевыми близнецами». Однако вместо этого нам следует рассматривать различие как более фундаментальное понятие, поскольку всё данное нам — вещи, их свойства, их отношения к другим вещам — дано как отличное от других вещей и, более того, как «саморазличающееся», поскольку бытие — это процесс, а именно процесс становления. Соответственно — если использовать термины, не принадлежащие самому Делёзу, — и индивидуальность, и множественность суть эффекты или результаты различия.

Признание различия более фундаментальным, чем тождество, ставит вопросы о повторении. Размышляя о «вечном возвращении» Ницше, Делёз замечает, что «возвращение» — это не рекапитуляция, не точный симулякр прежней жизни и обстоятельств; возвращается само возвращение — повторяется именно акт возвращения, но каждый раз к чему-то иному, поскольку «различие обитает в повторении», а время возвращения — это не прошлое, а будущее: «субъектом вечного возвращения является не тождественное, а различное, не сходное, а несходное».

Одно из самых поразительных замечаний Делёза (среди множества подобных) касается цели этического стремления, которая состоит в том, чтобы «стать достойным того, что с нами происходит», ибо тогда мы «станем порождением собственных событий и тем самым переродимся».

Как и в случае со многими другими мыслителями, упомянутыми на этих страницах, философское творчество Делёза отличалось поразительным разнообразием; свои работы о кино, искусстве и писателях он рассматривал не как литературную критику, а именно как философию. Для него они были возможностью для философского творчества — тот же мотив побуждал его и к историческим исследованиям. Философия, на его взгляд, по своей сути является созидательным начинанием. Его труды по истории философии вполне доступны, тогда как его главный труд, «Различие и повторение» (1968), труден для понимания, а работы, написанные в соавторстве с Гваттари, сложны ещё более — вплоть до полной непроницаемости. На утверждения о том, что эти тексты намеренно темны, а ключевые термины в них без предупреждения меняют свои значения, выдвигается встречный аргумент: Делёз хотел держать своих читателей в постоянном напряжении, заставляя их думать. В этом он преуспел.

ДЕРРИДА (1930–2004)

Сартр был знаменитостью в интеллектуальных кругах и пользовался всемирной известностью; он путешествовал, выступал на телевидении, у него часто брали интервью. Однако жизнь тогда текла медленнее, телевизионных каналов было меньше, а дальние поездки требовали куда больше усилий. К тому времени, когда на авансцену вышел Жак Деррида, все средства для расширения своего присутствия в мире в качестве интеллектуальной знаменитости — ещё больше телевидения, частые и необременительные трансатлантические перелеты, расширившиеся возможности преподавания в американских университетах — стали несравнимо доступнее, и по крайней мере один из аспектов