Вавилон - Ребекка Ф. Куанг

они вспоминали о Вавилоне, о золотых годах до того, как все перевернулось с ног на голову. Иногда они отстранялись от реальности, забывали обо всем, что произошло, и сплетничали о своих студенческих днях, как будто самым важным вопросом было то, подерутся ли Колин Торнхилл и близнецы Шарп из-за симпатичной приезжей сестры Билла Джеймсона.

Прошло четыре дня, прежде чем они смогли заставить себя затронуть тему Летти.

Робин сделал это первым. Летти засела в глубине их памяти, как гнойная рана, которую они не решались трогать, и он не мог больше кружить вокруг нее. Ему хотелось взять раскаленный нож и вгрызться в гниль.

— Ты думаешь, она всегда собиралась отвернуться от нас? — спросил он. — Думаешь, ей было трудно сделать то, что она сделала?

Виктории не нужно было спрашивать, кого он имеет в виду. Это было похоже на упражнение в надежде, — сказала она после паузы.

— Любить ее, я имею в виду. Иногда я думала, что она одумается. Иногда я смотрела ей в глаза и думала, что передо мной настоящий друг. Потом она что-то говорила, делала какие-то замечания, и все начиналось сначала. Это было все равно, что сыпать песок в сито. Ничего не застревало.

— Как ты думаешь, есть ли что-то, что ты могла сказать, что могло бы изменить ее мнение?

— Я не знаю, — сказала Виктория. — А ты?

Его разум сделал то, что он всегда делал, а именно вызвал китайский иероглиф вместо мысли, которой он боялся.

— Когда я думаю о Летти, я вспоминаю иероглиф xì. — Он нарисовал его в воздухе для нее: 隙. — Чаще всего он означает «трещина или разлом». Но в классических китайских текстах оно также означает «обида или вражда». По слухам, император Цин использует брусок с выгравированной парой xì-вражда, установленный под каменной фреской с изображением императорской родословной. И когда появляются трещины, это говорит о том, что кто-то замышляет против него. — Он сглотнул. — Я думаю, эти трещины были всегда. Я не думаю, что мы могли что-то сделать с ними. И все, что потребовалось, это давление, чтобы все рухнуло.

— Ты думаешь, она так сильно на нас обиделась?

Он сделал паузу, обдумывая вес и влияние своих слов.

— Я думаю, она убила его специально.

Долгое время Виктория наблюдала за ним, прежде чем ответить просто:

— Почему?

— Я думаю, она хотела его смерти, — хрипло продолжил он. — Это было видно по ее лицу — она не боялась, она знала, что делает, она могла целиться в любого из нас, и она знала, что ей нужен именно Рами.

— Робин...

— Она любила его, ты знаешь, — сказал он. Слова хлынули из него как поток; шлюзы были сломаны, и воды невозможно было остановить. Неважно, насколько разрушительным, насколько трагичным было это, он должен был сказать это вслух, должен был обременять кого-то другого этим ужасным, ужасным подозрением. — Она рассказала мне, что в ночь на памятный бал — она почти час рыдала у меня на плече, потому что хотела танцевать с ним, а он даже не взглянул на нее. Он никогда не смотрел на нее, он не... — Ему пришлось остановиться; слезы грозили задушить его.

Виктория схватила его за запястье.

— О, Робин.

— Представь себе это, — сказал он. — Смуглый мужчина отказывается от английской розы. Летти не смогла бы этого вынести. Унижение. — Он вытер рукавом глаза. — Поэтому она убила его.

Долгое время Виктория ничего не говорила. Она смотрела на разрушающийся город, размышляя. Наконец, она достала из кармана измятый листок бумаги и вложила ему в руку.

— Это должно быть у тебя.

Робин развернул его. Это был дагерротипный портрет их четверых, сложенный и переложенный столько раз, что тонкие белые линии пересекали изображение. Но их лица были напечатаны так четко. Летти с гордым взглядом, ее лицо немного напряглось после столь долгого времени. Руки Рами, ласково лежащие на плечах Виктории и Лэтти. Полуулыбка Виктории; подбородок наклонен вниз, глаза подняты и светятся. Его собственная неловкая застенчивость. Ухмылка Рами.

Он резко вдохнул. Его грудь сжалась, как будто ребра сдавливали сердце, как тиски. Он и не подозревал, что ему все еще может быть так больно.

Ему хотелось разорвать его на куски. Но это было единственное оставшееся у него воспоминание о Рами.

— Я не знал, что ты сохранила его.

— Летти сохранила его, — сказала Виктория. — Она держала его в рамке в нашей комнате. Я забрала ее оттуда в ночь перед вечеринкой в саду. Не думаю, что она заметила.

— Мы выглядим такими молодыми. — Он изумился их выражениям. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как они позировали для того фотоснимка. — Мы выглядим как дети.

— Тогда мы были счастливы. — Виктория посмотрела вниз, пальцами обводя их поблекшие лица. — Я думала сжечь его, знаешь ли. Я хотела получить удовлетворение. В Оксфордском замке я все время доставала его, изучала ее лицо, пытаясь увидеть... увидеть человека, который мог так поступить с нами. Но чем больше я смотрела, тем больше мне... Мне просто жаль ее. Это извращение, но с ее точки зрения, она должна думать, что это она потеряла все. Она была так одинока, понимаешь. Все, чего она хотела, это группа друзей, люди, которые могли бы понять, через что она прошла. И она думала, что наконец-то нашла это в нас. — Она тяжело вздохнула. — И я полагаю, когда все рухнуло, она почувствовала, что ее предали так же, как и нас.

Ибрагим, как они заметили, проводил много времени за записями в кожаном переплете.

— Это хроника, — сказал он им, когда его спросили. — О том, что произошло в башне. Все, что было сказано. Все решения, которые были приняты. Все, за что мы выступали. Не хотите ли вы внести свой вклад?

— В качестве соавтора? — спросил Робин.

— Как объект для интервью. Расскажите мне свои мысли. Я запишу их.

— Возможно, завтра. — Робин чувствовал себя очень усталым, и почему-то вид этих исписанных страниц внушал ему ужас.

— Я только хочу быть основательным, — сказал Ибрагим. — У меня уже есть заявления профессора Крафт и аспирантов. Я просто подумал — ну, если все перевернется с ног на голову...

— Ты думаешь, что мы проиграем, — сказала Виктория.