Вожатый из 90-х - 4 - Валерий Александрович Гуров

Но делали эти мерзавцы абсолютно противоположное.

— Что ты предлагаешь? — спросил Федя.

— Для начала перестать делать вид, что ты сам всё решил.

— А дальше?

— Вспомнить, что ты куратор, а не декоративная табличка на двери. И ты несёшь ответственность за пацанов, которые проходят лагерь по твоей программе.

Он устало усмехнулся.

— Легко говоришь.

Федя откинулся на спинку стула, завёл ладони за затылок, сцепил пальцы и посмотрел на потолок.

— Федя, в общем, я скажу тебе так…

Я проговорил куратору синих одну простую прописную истину, которую предельно ясно понял в девяностых годах. В то лихое время, которое отчётливо ощутил на собственной шкуре.

Нельзя занимать позицию и нашим, и вашим. Если, конечно, ты себя уважаешь как мужчина. Такая позиция всегда была из разряда «на полшишечки» и один раз… нехороший человек.

Федя внимательно слушал. Нет, девяностые он не прошёл, он родился тогда, когда это время подошло к концу, поэтому о том, о чём я ему сейчас говорил, имел лишь самые общие впечатления.

Но по мере того, как я обрисовывал ему ситуацию с правильного ракурса, Федя всё больше хмурился.

— Так что как-то так, — закончил я. — Так что ты сам для себя определяйся, братец, за пацанов, независимо от цвета их футболок. Или ты против?

Федя не отвечал. Он молча начал покачиваться из стороны в сторону, занервничав — пытался себя успокоить.

Я вздохнул разочарованно, поднялся и, похлопав ладонями по столешнице стола куратора синих, развернулся и пошёл на выход из его кабинета.

— Рома, погоди… — послышался голос Феди из-за моей спины.

Я остановился, а потом медленно повернулся.

Федя встал, подошёл к шкафу, достал что-то и положил на стол. Если до этого у меня в груди весь день неприятно холодило, то теперь в груди разлилось приятное тепло. Всё-таки мужик не подкачал.

Я подошёл к столу и увидел, что на нём лежит карта пейнтбольной площадки. Палец Феди прошёл по линиям.

— Красные стартуют отсюда. По документам точка равная, фактически видимость хуже. Тут центральное укрытие. Синие будут ближе. Вышка вот здесь…

Федя начал озвучивать мне подводные камни завтрашней игры.

— Они хотят, чтобы твои красные бросили слабого или начали спорить, всё это сразу попадёт в отчёт, — объяснил Федя. — Там есть два укрытия. Узкие до чёртиков. Если команда пойдёт туда кучей, их снимут сразу… Инструкторы там формально нейтральные. Но…

Федя замолчал и впился в меня взглядом.

— Один из них работает с Кириллом давно.

— Имя.

— Николай Сергеевич. Все зовут Сергеич.

Я запомнил.

Федя же сразу убрал схему обратно, словно она обжигала ему пальцы.

— Я не обещал тебе помогать. Но я за пацанов. Ты прав, Рома, я не дам своих ребят в обиду. А если они выйдут из лагеря, только научившись обманывать и бороться нечестно, толку от них не будет.

— Спасибо, Федя, — я протянул ему руку.

Федя пожал руку и медленно сел на стул, буквально растекшись в нём.

— Ты опасный человек, Роман Михайлович, — прошептал он едва слышно.

Телефон в моём кармане в этот момент коротко завибрировал. Я достал его и посмотрел на экран. Сообщение пришло от Фатимы и было коротким.

«Ты один?»

Я посмотрел на Федю. Он сразу заметил моё лицо.

— Что-то ещё?

— Возможно.

Я набрал ответ:

«Нет».

Пауза длилась несколько секунд. Три точки появились, исчезли, снова появились. Фатима редко колебалась в переписке.

Новое сообщение пришло через полминуты.

«Сделай, чтобы был один. Я за воротами».

Я нахмурился.

«Заходи».

Ответ пришёл почти сразу.

«Не могу».

Вот это было уже интересно. Фатима сама заходила куда хотела. В кабинеты, в переговорные, да и в чужие планы тоже. Если она писала «не могу», значит… я не спешил делать выводы.

«Кто с тобой?»

Фатима молчала.

Федя смотрел на меня всё внимательнее, но спрашивать ничего не стал. Знал, что я сам скажу, если посчитаю нужным.

— Роман, аккуратнее, — только и сказал куратор синих.

Телефон снова завибрировал.

«Выйди».

Я убрал телефон в карман и, не говоря больше ни слова, вышел из кабинета.

Я спустился по лестнице, вышел во двор и двинулся к воротам. Фатима была не просто эффектной женщиной, а ещё умела так же эффектно появляться и исчезать. Но посмотрим, что она хочет на этот раз — явно же что-то хочет.

Фонари отбрасывали ровные круги света. Шаги по асфальту звучали слишком громко. Подходя к воротам, я скользнул глазами по камере у ворот, висевшей над будкой, глядя на въезд. Красный огонёк исправно горел. Смотрела она ровно туда, куда надо администрации. За ворота брала только крайним углом. Если машину поставить чуть в стороне, она не влезет в кадр, а тёмная иномарка Фатимы стояла вне поля зрения объектива.

Фары у автомобиля были выключены. Двигатель работал. Я слышал низкое ровное урчание даже через ворота.

В девяностые я не любил машины с работающим двигателем и выключенными фарами. Обычно они означали, что разговор планировали короткий.

Охранник вышел из будки, когда я подошёл.

— Роман Михайлович, вы куда?

— Проветрюсь у ворот.

Он посмотрел на машину за оградой.

— Поздновато.

— Самое то.

Охранник не нашёл, что ответить. Да и не хотел. Он был из тех людей, которые предпочитают быть свидетелями только после того, как всё закончилось и уже понятно, чью сторону выбрать.

— Калитку открой, — сказал я.

Он поколебался, потом нажал кнопку.

Я вышел за территорию лагеря и подошёл к машине. Заднее стекло опустилось на треть.

Фатима сидела внутри. Лицо у неё было предельно серьёзное, губы сжаты.

— Садись, — сказала она.

Я открыл дверь и сел.

Дверь машины закрылась мягко, стоял доводчик. Снаружи остались ворота, фонари и камера над будкой. Ах да, ещё охранник, но его можно было не считать — он очень старательно смотрел в сторону лагеря. Внутри машины был другой воздух. Увлажнённая, хорошо ухоженная кожа, дорогой парфюм и приглушённая подсветка. Двигатель работал ровно, так тихо, что приходилось прислушиваться.

Фатима сидела рядом. По тем двум встречам, которые у нас были, я привык, что она занимала всё пространство сразу — своим взглядом и голосом. Сейчас всё было как будто бы иначе. Фатима была явно напряжена, телефон держала в руке так, чтобы я не видел экран.

На переднем сиденье сидел мужчина. Я видел только затылок, бычью шею и плечо в дорогом костюме.