История философии - Энтони Грейлинг

Вместо того чтобы сосредоточиться на схождении мнений, Джеймс сосредоточился на действенности верования. Истина, по его словам, — это то, что работает: «“Истинное” — это лишь выгодное в нашем способе мышления, точно так же как “правильное” — лишь выгодное в наших поступках». Выбор терминологии в случае с «(морально) правильным» кажется довольно шокирующим, но мысль о том, что мы называем выгодные верования «истинными», вполне естественна для прагматика. Однако возражение против нее очевидно: существует полезная ложь и существуют истины, лишенные какой-либо практической пользы, поэтому тот факт, что вера во что-то оказывается полезной, еще не гарантирует ее истинности.

Джеймс полагал, что решил проблему, оставленную неразрешенной теми, кто утверждает трюизм, будто в некотором смысле истина — это «соответствие» между нашими идеями и реальностью. Он спрашивал: что представляет собой это «соответствие» и что представляет собой эта «реальность»? Природу отношения «согласия», «соответствия» или «совпадения» между тем, что находится у нас в голове, и тем, что пребывает во внешнем мире (или в какой-то иной сфере, например в области абстрактных объектов вроде чисел), всегда было чрезвычайно трудно определить. Если отрицать, что разум — это всего лишь зеркало, каким-то образом отражающее реальность, и признать вместо этого, что он взаимодействует с реальностью ради практических целей, то становится понятно, как «истину» можно рассматривать как нечто, совместно формируемое этим отношением. То, как мы членим реальность и что мы о ней думаем, тесно связано с нашими потребностями и интересами и, конечно же, с перцептивными и когнитивными способностями, которые развились для их удовлетворения. В этом взгляде отчетливо ощущается кантианский оттенок.

Мотивы, побудившие Джеймса обратиться к прагматизму, во многом определялись интеллектуальным климатом второй половины XIX века. Вслед за подъемом науки и трудами Дарвина возникло напряжение между картиной мира, предлагаемой наукой, и традиционными религиозными мировоззрениями, а также связанными с ними этическими системами. Тех, кто настаивал на научном подходе, он называл людьми с «суровым складом ума», а остальных — с «нежным складом ума». Он принимал выводы науки, но хотел, чтобы в научной картине мира нашлось место и для религии. В прагматизме он видел решение этой задачи, поскольку, отвечая требованиям «сурового» подхода, тот одновременно защищает и «нежные» взгляды, указывая на то, что верить в них полезно и благотворно. Это оспаривал Бертран Рассел, утверждавший, что подобная позиция обязывает Джеймса признать истинным суждение «Санта-Клаус существует».

Дьюи развил взгляд Пирса на исследование как на поиск «устойчивого верования», описав его как процесс, начинающийся в нестабильной «ситуации» и направленный на ее преобразование в согласованную. Неясность, с которой начинается исследование, обусловлена не просто отсутствием у исследователя надлежащих верований, а является функцией как несовершенства этих верований, так и объективно неопределенного характера ситуации, в которой исследователь ими обладает. Таким образом, они совместно порождают потребность в том, чтобы сделать ситуацию определенной. Из этого следует, что «ситуации» представляют собой объективные состояния, частью которых являются сам исследователь и его верования. Это связано с другой идеей, разделяемой всеми прагматиками: опыт — восприятие, мышление и исследование — представляет собой единое целое, в котором мы являемся не просто пассивными получателями чувственных впечатлений, но активно выстраиваем умозаключения, концептуализируем мир и обосновываем свои верования на основе их взаимной согласованности (когерентная теория обоснования). Дьюи указывал, что мы начинаем с позиции участников мировых процессов, находясь в самой гуще вещей, с которыми уже взаимодействуем и имеем дело еще до того, как начинаем философствовать; мы не начинаем с позиции «чистой доски».

Из прагматистского взгляда на верования как на, по сути, инструменты следует, что скептицизм неприемлем и, следовательно, не может служить отправной точкой для исследования, как предлагал Декарт. Фаллибилизм, имплицитно присущий прагматизму, не является формой скептицизма, поскольку, как утверждал Пирс, признание подверженности верований ошибкам не означает признания их ложности; это вполне совместимо с оптимистичной верой в то, что в ходе любого исследования мы в конечном счете придем к согласию хотя бы по поводу многих из них, тем самым подтвердив их истинность. В любом случае, сама установка на сомнение требует обоснования, и поскольку сама по себе она бесплодна, она побуждает к усилиям по ее преодолению ради поиска тех стабильных и полезных верований, которые нам необходимы.

Исследователи прагматизма связывают его с бихевиоризмом в психологии и инструментализмом в философии науки. Последний представляет собой взгляд, согласно которому научные теории являются лишь способами организации наших мыслей о явлениях и предсказания их поведения, а содержащиеся в них понятия не отсылают к реально существующим объектам и процессам. Подобное истолкование Дьюи находит подтверждение в том, что он называл «философской ошибкой» представление, будто термины наших теорий о мире и разуме обладают референциальным характером, а не являются инструментами, изобретенными для решения практических задач. Прагматики полагали, что это позволяет им проложить в метафизике путь между идеализмом и реализмом — путь, более соответствующий требованиям научного метода, — и в то же время, как и хотел Джеймс, уважать значимость других, более «нежных» сфер верований.

Однако между прагматиками существовали и серьезные разногласия. Пирс считал, что применение научного метода приведет к взглядам беспристрастным и объективным — «суровому» мировоззрению для «суровых» исследователей. Свойствами верований, которые удовлетворяют этому подходу, выступают наблюдаемые результаты их применения. Стремление же Джеймса освободить место для «нежных» устремлений означало, что упомянутая удовлетворенность должна быть не только эмпирической, но и эмоциональной. Книга, придавшая прагматизму широкую популярность в свое время, — «Прагматизм: новое название для некоторых старых способов мышления» Джейма — заставила прагматизм служить личным, субъективным целям, к разочарованию Пирса; ведь если Пирс стремился сделать философию более научной, то Джеймс сделал ее более психологической.

Интерес Дьюи лежал в иной плоскости. Он сосредоточился на обществе и социальной этике и рассматривал верования как инструменты, созданные людьми для того, чтобы ориентироваться в социальной реальности, в которой они живут. Пожалуй, он пошел еще дальше, чем Джеймс с его представлением о «денежном эквиваленте» истины, утверждая, что верование делает истинным согласие общества считать его таковым, основанное на общественном одобрении. Но этот процесс нельзя было пускать на самотек: образование — это царский путь к тому, чтобы гарантировать, что общество всегда будет самостоятельно определять, какими верованиями ему лучше всего руководствоваться в жизни.

В этой точке зрения кроется определенная непоследовательность: признание образования «тем, что создает общество, чье одобрение удостоверяет истинность верований, которыми оно живет», предполагает существование какого-то иного критерия для определения того, какие именно верования заслуживают одобрения и могут — благодаря образованию —