Лось 3 - Алексей Анатольевич Федорочев

Алексей Федорочев

Лось 3

Посвящается моему другу Михаилу. Попав в мир женщин, он точно не растеряется!

Глава 1

«Миша! Мама Варя погибла. Похороны третьего. Жду дома!»

Под вопли двух иерихонских труб и надрывные песнопения-стоны Макса: «Аа-а! Аа-а!», я снова и снова пытался сосредоточиться на телеграмме, но смысл сообщения ускользал.

— Па-па!!! — один обладатель луженой глотки уже умел передвигаться самостоятельно и прибежал ко мне, прижавшись и продолжив хлюпать в плечо.

Почти следом за ним из другой комнаты выполз бледный Макс, укачивая своё чудовище.

— Аа-а! Аа-а!

— Хуйли ты его качаешь? Он у тебя жрать хочет!

— Ху-ли! Ху-ли! — мелкий Угорин сменил слезы на улыбку и теперь радостно вертелся у меня на руках, повторяя слово.

Рука-лицо!

— А я тебя просил не материться при детях! — не преминул напомнить друг.

— Ху-ли! Ху-ли!

— Всё-всё, хватит! — попытался прекратить скандирование.

— Ху-ли! Ху-ли!

— Да хватит, я сказал!!! — и слегка встряхнул малыша.

Счастливая мордочка от моего окрика скуксилась, и из жрательного десятизубого отверстия опять полился возмущенный рев.

Кудымов тем временем пристроил свой орущий сверток на кухонном столе, достал из холодильника молоко и принялся его разогревать, управляясь намного ловчее, чем неделю назад. Торчащая из тряпичного кулька головешка вдруг затихла, сморщилась, зато обратная сторона пеленок издала ряд недвусмысленных звуков, а по кухне поплыл непередаваемый аромат.

— А ничего, что мы на этом столе едим? — возмутился я.

— Ничего, мы ему не скажем! — «утешил» меня Макс.

Пока Кудымовы возились в ванной, сам разогрел кашу для мелкого и усадил его в детский стульчик, несколько раз предварительно протерев стол. Слава богу, мне уже достался проапгрейденный пацан, приученный к лотку, то есть к горшку, конечно. И ложкой он тоже умел сам орудовать.

— Кто ломился хоть? — спросил товарищ, уже покончив с завтраком и потягивая заваренный кофе.

Вместо ответа протянул ему скомканный и брошенный на подоконник бланк.

— Соболезную… — его глаза после прочтения вдруг стали наливаться влагой.

— Да, как-то… — небрежно отмахнулся.

— Миха, это же твоя мать! — возмущенно одернул меня Макс.

«Мать, мать… мать ее!» — ну не мог я скорбеть по Масюниной матери, которую и видел-то… раз-два и обчелся!

Катиться в Бирск на похороны не хотелось совершенно: кто мне эти люди, которые соберутся там проводить в последний путь Варвару Трофимовну? Никто по большому счету все кроме Вики. А уж сама мамашка-то… Теперь я знаю, ради чего она рвалась обратно в клан: быть дочерью одной из богатейших женщин страны и вынужденно согласиться на роль третьей жены, пусть не бедного, но все же весьма и весьма заурядного мужчины? Неравноценный размен. Но, несмотря ни на что, смерть владельца моего нынешнего тела я по-прежнему ставил ей в вину — ну, не трагедия для нормального пацана сходить в армию!

Но никто вокруг моего нежелания не поймет. Вон, даже Макс, лучше других знающий о моей «амнезии», и то смотрит укоризненно! А еще не поймет бабуля — адмирал Погибель, уже приславшая на согласование целую кипу документов по заводу с говорящим названием «СалемитНикель». Собственность на него перейдет ко мне весной — одной ночи Вике-Смерти хватило для зачатия ребенка. Как ни зарекался не работать проституткой, а один раз продался, и теперь уже надо идти до конца, чтобы получить свои тридцать серебряников, которые с учетом двух тысяч лет инфляции подросли до пяти миллионов чистой прибыли в год. Но вкуснее всего в них даже не сумма, а возможность без подобострастия смотреть в глаза императорской семейке и их окружению — несмотря на три «Звезды», после всех моих фортелей я там числился не на самом лучшем счету.

— Куда Лешку денешь? — спросил Макс, прерывая мои размышления, но однозначно ни хуя не сомневаясь в грядущем факте поездки.

— С собой возьму. Воронины до Рождества уехали куда-то к Катиным родственникам, а твоей маме, боюсь, хлопот и с Юркой хватит!

Татьяне Ивановне — маме Макса — целых две недели согласовывали въезд в Муромцево, и появиться здесь бабушка должна была только второго января. А другой бабушке — теще Кудымова — ни разу до этого не виданной ни мной, ни самим новоявленным вдовцом — въезд разрешили исключительно на похороны. Дородная женщина, с воем кидавшаяся на могилу, даже на девять дней не смогла остаться, а уж понянчиться с новорожденным Юрием Максимовичем ей вообще удалось всего несколько часов. Кстати, едва уговорил Макса не называть сынка Юлием. После моего «участия» в судьбе его матери имя резало бы мне слух, но для Макса я привел другие доводы: дети злы и будут дразнить мальчишку девчачьим именем. Имя Юра стало компромиссом между памятью о жене и фантазией матери об отце — Макс, как и его сестра, родился от анонимного донора генетического материала. Такое вот гениальное дитя из пробирки.

— Не боишься такого малыша на похороны тащить?

— Ему полтора года, что он может запомнить? — отмахнулся я, — А у меня хоть повод для неучастия в семейных посиделках появится. Не забывай, я там буду не пришей кобыле хвост: все меня знают, а я толком никого!

Словно понимая момент, мелкий Угорин притих, наблюдая за слаженной работой кладбищенских работников, споро насыпающих холмик над гробом.

— Вот и всё, — сдавленно произнес кутающийся в ворот батя.

Хоронили маму Варю в закрытом гробу: пьяный лихач за рулем — основная версия происшествия — не оставил ничего от ее красоты, сбив на пешеходном переходе аккурат лицом в ограждение. Машину и ее владельца искали, но дело осложнялось новогодними праздниками. Еще при встрече перед похоронами Вика пообещала держать меня в курсе следствия.

Кто был хоть на одних поминках, тот, считай, бывал на всех: сначала пара тостов за помин безвременно ушедшей, непременные тетушки с их: «до дна, до дна, чтоб покойнице мягко лежалось!» Никогда не понимал этой слежки за чужими рюмками — у вас что?! — не приносят дивидендов акции местного ликеро-водочного?! Я не дурак выпить в хорошей компании, но не накидываться же с ребенком на руках в обществе едва знакомых людей?!

Съешь блинчик с медом, подавись кутьей!

Едва перешагнувший пятидесятилетний порог батя при общении со мной фонил виной и выглядел откровенно плохо: весь седой, осунувшийся, заострившийся. После третьей стопки даже слезу пустил… Вину я отчасти понимал — не уберег, но в целом мне его страдания казались наигранными — не вязались они с тем резким разговором,