Улыбка мертвеца - Тим Волков

— Вот это, — сказал он, не раскрывая портфеля. — Белену. Hyoscyamus niger. И, если можно, образцы тканей умерших. Особенно тех, кто умер недавно — офицер, учитель, жена инженера. Печень, желудок, кровь — что сохранилось.

Березин посмотрел на него с пониманием. В глазах его мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли тревога.

— Думаете, это оно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их кто-то подслушает. — Думаете, их травили?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович, и в голосе его прозвучала усталость — та самая, что накапливается после долгих часов бесплодных размышлений. — Не знаю, Николай Иванович. Но проверить обязаны. Если в крови или внутренних органах найдутся алкалоиды белены — у нас будет версия. Хотя бы одна, хоть как-то объясняющая происходящее. Если нет — будем искать дальше. Искать, пока не найдём, или пока не кончатся умершие.

Он помолчал, глядя на серое, низкое небо, с которого всё сыпал и сыпал мелкий, противный дождь. Капли стекали по лицу, по воротнику, по полям шляпы, но Петров не замечал их. Мысли были далеко — там, в промозглом подвале морга, где лежали тела с застывшими улыбками.

— Идёмте, — сказал он наконец и, резко развернувшись, зашагал обратно — туда, откуда они пришли.

Березин поспешил за ним, и некоторое время они шли молча, только хлюпала под ногами вода да шуршал дождь по крышам и мостовым.

* * *

Больничная лаборатория оказалась именно такой, как описал Березин: маленькая комнатка в полуподвале, с одним окном под потолком, выходящим на уровень земли, отчего в помещении всегда царил серый, сумеречный свет. Даже в полдень здесь приходилось зажигать лампу, а в пасмурные дни, вроде сегодняшнего, сумрак сгущался до такой степени, что предметы теряли чёткие очертания, расплываясь в серой мгле.

Вдоль стен тянулись деревянные столы, заставленные склянками, пробирками, спиртовками и штативами. Всё это хозяйство выглядело старым, но ухоженным — видно было, что за инструментами следят, моют, чистят, хотя обновить их уже давно не было возможности. В углу, на отдельном столике, под марлевым колпаком стоял микроскоп — немецкий, ещё довоенный, с потемневшей латунью и потёртыми окулярами, но чистый, с любовью протёртый. Рядом с ним — банки с заспиртованными препаратами, стопка пожелтевших журналов «Врачебное дело» за прошлые годы, несколько потрёпанных справочников по фармакологии.

Пахло здесь резче, чем в остальной больнице. Спирт, эфир, формалин — эти запахи въелись в стены, в дерево столов, в занавески на окне. К ним примешивался ещё какой-то химический дух, кисловатый и острый, — то ли остатки реактивов, то ли просто память о бесчисленных опытах, проводившихся в этой тесной комнатушке.

— Вот наше хозяйство, — Березин развёл руками, и в этом жесте было и смущение, и гордость. — Честно скажу, Иван Павлович, для серьёзных исследований оборудования маловато. Для Петрограда или Москвы — конечно, смех один. Но для нашего города — сойдёт. Кое-что сделать можно. Вы только говорите, что нужно, а мы уж как-нибудь приспособимся.

Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей — сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями — то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов — достаточно. Для полноценного токсикологического анализа — конечно, нет. Но выбирать не приходилось.

— Что нам нужно определить, — заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. — Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших — паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.

Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.

— Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке — если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.

Он подошёл к микроскопу, проверил окуляры, покрутил колёсико фокусировки. Механизм работал плавно, без скрипа — микроскопом пользовались часто и бережно.

— Микроскопом мы алкалоиды не увидим, — продолжил он, оборачиваясь к Березину. — Слишком малы. Нужны химические пробы. Реакция Витали — с серной кислотой и раствором аммиака. Если есть атропин, появится фиолетовое окрашивание, потом перейдёт в вишнёво-красное. Можно ещё пробу с хлорной водой и фенолом — но для этого нужны свежие реактивы. Есть у вас хлорная вода?

Березин слушал внимательно, кивая. Слушал так, будто говорил сейчас перед ним не доктор, а человек, прилетевший из будущего, — странно, непонятно, но очень интересно. Глаза его горели тем особенным огнём, какой загорается у людей, когда они вдруг видят просвет в тёмном, запутанном деле.

— Хлорная вода есть, — сказал он уверенно. — У Семёна Марковича, провизора. Он для своих нужд делает. Если надо — сбегаю, попрошу.

— Успеем, — остановил его Иван Павлович. — Сначала образцы. Без них хоть с хлорной водой, хоть с серной — гадание на кофейной гуще.

Березин кивнул, уже соображая, что нужно делать.

— Понял. Значит, нужны образцы. Я сейчас схожу в морг, возьму ткани у тех троих. Что конкретно брать?

— Печень, — ответил Иван Павлович, и голос его стал деловитым, собранным. — Алкалоиды накапливаются в печени. Это первое. Второе — желудок, содержимое, если сохранилось. Даже если яд ввели не через рот, следы могли выделиться с желудочным соком. И третье — кровь, если можно. Но с кровью сложнее: она уже свернулась, изменилась. Но попробовать стоит.

Березин слушал, запоминая.

— Печень, желудок, кровь, — повторил он. — Я мигом.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и шаги его затихли в коридоре. Петров остался в лаборатории один.

Он подошёл к окну — точнее, к тому месту, где оно угадывалось в стене. Сквозь мутное, давно не мытое стекло виднелись только чьи-то ноги, проходящие мимо, да мокрая трава на