Зима 1237 - Даниил Калинин

И вот эту самую игрушку – кстати, искусно, красиво ведь вырезанную – я протянул Ростиславе:

– Прими этот дар, княжна, на добрую память обо мне. Безделушка, конечно, но… Все, что есть. Сама слышала – нам прежде всех придется встречать боями орду Батыя. И голову сложить в той брани будет проще простого… А так хоть какая-то память останется у тебя обо мне, простом ратнике, по глупости своей возомнившем не пойми что…

Честно сказать, я вполне серьезно предполагал, что дочь Всеволода Михайловича обидно рассмеется над детской игрушкой и моей неуклюжей попыткой ее подарить. И тогда мне стало бы много легче, ведь тем самым девушка прочертила бы между нами непреодолимую черту, явно продемонстрировав, что она целиком и полностью разделяет позицию отца в отношении меня… Однако вместо этого Ростислава нерешительно протянула руку к деревянной лошадке и в этот миг коснулась своими тонкими, теплыми и нежными на ощупь пальчиками моей кисти, отчего, как кажется, мы оба вздрогнули…

А после княжна подняла на меня свои глаза – два бездонных зеленых омута, в коих я успел разглядеть и волнение, и смятение, и жалость, и что-то еще, что царапнуло прям по сердцу! Разглядеть прежде, чем я буквально утонул в них без всяких шансов выбраться из изумрудного плена очей самой красивой девушки на свете…

В себя же я пришел, когда Ростислава вдруг озорно улыбнулась, после чего с легким вызовом и насмешкой произнесла:

– У моего отца ты был смелее, рискнув головой, как и с Ерусланом. А перед девой, выходит, заробел?!

Наконец сумев отвести глаза (причем разрыв визуального контакта сопровождался едва ли не физической болью!), я честно и серьезно ответил, не пытаясь что-либо умолчать:

– В очи твои дивные заглянул – вот и заробел. Не знал, как подарок примешь… Слишком прост он. Ты достойна злата да самоцветов, и есть они, да далеко, правда…

Княжна неожиданно грустно ответила:

– Злата и самоцветов мне хватает. А вот игрушки такой никогда и не было… Сохраню ее как память о тебе, смелый воин, пуще всех богатств сохраню!

Этот ответ был сродни признанию в ответных чувствах, и, вновь посмотрев прямо в глаза Ростиславе, я разглядел в них такую бурю эмоций, что, забывшись, едва не сделал шаг вперед, желая поцеловать! Однако, как только я начал движение, в очах красавицы промелькнул откровенный испуг, и она тут же быстро зашептала:

– Стой, дурак! Головы тебе не сносить, коли даже притронешься!

Она была права, а ее резкая отповедь подействовала как ушат холодной воды. Но тут же княжна вновь меня удивила, едва слышно произнеся:

– Мы уходим в Пронск, остановимся в погосте в двадцати верстах отсюда – я настою. Ночью, ближе к полуночи, тайком выйду к церковной ограде. Коли действительно люба, будешь ждать меня там…

После чего девушка резко отступила в сторону, ни разу не оглянувшись в мою сторону. Я на мгновение замер, ошарашенный услышанным, после чего не удержался от испуганного взгляда на дружинников, тяжело смотрящих в мою сторону. Вдруг что услышали?! Но вроде бы открытого возмущения или обещания скорой смерти в их глазах не читается, а княжна, молодец, тут же переключила на себя внимание гридей:

– Ну, чего замерли! Седлайте коней, нас ждут в Пронске!

…До самого вечера в моей груди буквально буря бушевала, хотя я старался не подавать вида и даже пытался сосредоточиться на вопросах подготовки дружины. А вопросов было много, вопросов важных: подбор людей, заготовка провизии и оружия, запаса стрел…

Я обратился лично к Юрию Ингваревичу с просьбой выделить моей рати имеющиеся в вой ске немногочисленные самострелы – все же ведь первыми мы поганых встречать будем! В итоге организационные вопросы меня захватили так, что я действительно сумел отвлечься, но как только пришла пора снедать вечером, я предупредил дядьку, что хочу покататься на Вихре, взбодриться, отвлечься… А сам поскакал вслед ушедшему отряду Еруслана и Ростиславы.

Как же я боялся, что не успею, что собьюсь с пути по ночной дороге… Что княжна не сумела уговорить дружинников встать в погосте на ночлег… Что она просто проспит! Или передумает выходить ко мне на встречу…

Охваченный лихорадочным возбуждением и одновременно окрыленный будущей встречей, я то подгонял верного жеребца, заставляя его лишний раз сорваться на рысь, то вновь тормозил, понимая, что могу загнать верного боевого товарища…

Но в итоге к погосту я вышел как раз ближе к полуночи – по внутренним ощущениям. Постаравшись провести Вихря по околице так, чтобы собаки поменьше лаяли, чтобы кони дружинников не заржали громко, почуяв моего скакуна, я подступил едва ли не к самой ограде стоящей на отшибе церкви. И только-только успел привязать жеребца к крепкому молодому деревцу, насыпать в торбу ему овса да скинуть с себя пропотевшую одежду, быстро обмывшись из бурдюка и накинув свежую рубаху, как различил одиноко приближающуюся к храму тонкую девичью фигуру, облаченную в уже знакомое мне синее платье!

Сердце мое забилось так часто и сильно, как, наверное, еще никогда в жизни! Даже не пытаясь таиться, я выскочил из зарослей, где привязал жеребца, и поспешил навстречу едва различимой при свете луны девушке, испуганно шарахнувшейся назад.

– Это я, Егор!

Вовремя я предупредил – как кажется, княжна была готова побежать назад от испуга! Все ж таки ночь на дворе, неспокойное, мистическое и одновременно с тем страшное время… Но, услышав мой голос, девушка облегченно выдохнула и тут же с недовольством негромко прикрикнула:

– Дурень, напугал!

«Дурень» в ее устах прозвучало так обидно, что я аж замер на месте от негодования! Не на такой прием я рассчитывал. А потому в сердцах бросил:

– Ты позвала меня, чтобы обзываться?!

И Ростислава не нашла ничего лучшего, кроме как с ехидством заметить:

– А что, обиделся?! Может, и назад тогда поедешь?

Это было еще неприятнее, потому ответил я максимально резко:

– Может, и поеду! Напридумывал себе, а тут меня никто и не ждет!

– Ты совсем дурак, Егор? Ты хоть понимаешь, что я сейчас делаю, выйдя ночью на встречу с простым дружинником – в одиночку?! Да ведь позора же не оберусь, коли кто узнает!!!

Вот в этот раз в голосе княжны сквозит откровенное недоумение и уже ее собственная, глухая обида, настолько искренняя, что «с простым дружинником» я уже не принял на свой счет, а потому с наигранной лихостью ответил:

– Ну, положим, уже сотенным головой… А после нашествия Батыя кто знает, кем я стану?! Может, и ровней тебе, красавица…

Девушка в этот раз даже не шелохнулась, а глаза ее странно сверкнули при свете луны:

– Наконец-то дерзишь… А я уж думала, что ошиблась в тебе.

Я подступил к Ростиславе практически вплотную, после чего с усмешкой и одновременно легким вызовом спросил:

– Что же, я только дерзостью своей тебе глянулся?