Ловкач - Ник Перумов

Аркадий улыбнулся, явив прекрасную белозубую улыбку.

— Понимаю, вы, Рюриковичи, скорее всего, на нас, Гедиминовичей, подумаете. Мол, опять мы воду мутим. И знаю, отчего. Родственники мои дальние, князья Куракины — от них вечно шуму много, треску… любят в политику играть, планы строить. И так, чтобы другие вокруг про то услыхали. Но скажите: сделали ли они хоть что-то реальное за последние лет десять? Или даже пятнадцать? Нет. Им довольно славы «enfant terrible». А так у них всё хорошо: французские фасоны, модные балы, новейшие ткани из Парижа. Зачем им неприятности? От этого только доставка последних модных товаров пострадать может. Нет, ваши светлости, тут дело не междоусобицей пахнет, чем-то похуже. И потому надо нам, несмотря на различия кланов наших, быть сейчас заодно.

Тщательно свернув платок, так что не видно стало на нем следов грязи и копоти, Голицын спрятал его во внутренний карман новенького пиджака.

Глава 17

Книги и тьма

— И когда же ты, ваше сиятельство, намерена привести сей прекрасный план в жизнь? — с усмешкой осведомился я.

— Сегодня ночью, — невозмутимо бросила она. — Раньше начал, раньше кончил. Раньше свои империалы получил.

И почти произнесла: раньше разбежались в разные стороны.

— Э-э, нет! — возмутился я. — Пятьсот золотых! Которые вперёд! Где они⁈

Ванда подняла бровь.

— Будет тебе белка, будет и свисток.

— Никаких свистков не знаю, деньги на бочку.

— Куда ты их денешь, Ловкач? Даже то, что вперед просишь — всё равно изрядная тяжесть. Не потащишь же с собой на дело!

— Не потащу. Поэтому давай, раскошеливайся, чтобы я успел ими распорядиться. До вечера ещё далеко.

— У меня здесь столько нет.

Ванда чуть заметно поджала губы — не кокетничая, а сердясь.

— Давай сколько есть. Видишь, как я тебе верю?

Я, конечно, понимал, что с этой стервочки не то что десять тысяч, с неё и пару сотен не выжмешь. Но и применять к ней… форсированные методы считал преждевременным. Клубок ещё не распутан до конца, я ещё не определил своё истинное дело в этом мире, моё настоящее предназначение. Не задал себе точную цель, не просто выжить, день простоять да ночь продержаться, а миссию настоящую. Слишком много суеты пока. А империалы от меня не уйдут.

— Вот, — Ванда бросила на стол тяжело звякнувший кошель. — Здесь сотня. Полторы тысячи золотых рублей.

Я с самым невозмутимым видом распустил завязки, высыпал тускло поблескивающие кругляши на стол. Как бы небрежно, расчищая место, зашелестел листами старых чертежей.

— Денежки-то счёт любят, — сказал при этом тоном заправского скряги.

— Тоже мне… скупой рыцарь в молодости, — фыркнула Ванда.

— Скупой, не скупой, а проверить не мешает.

В кошеле оказалась и впрямь сотня. Год не шикарной, но вполне достойной жизни.

— Значит, сегодня ночью? И мне больше ничего не надо знать?

— Как-то?

— Ну, хотя бы как я потащу все эти ваши «черные тетради».

— Мы снабдим тебя списком. И спустим мешок на верёвке. Будем поднимать добычу на крышу.

— А потом?

— А потом вытянем тебя. Экипажи будут ждать. «Детский хор» устроит заварушку возле Узла. Это отвлечёт охранку. А мы с добычей — сразу через финскую границу. Там своя полиция, ей охранные шпики не указ. Там даже деньги свои, марки, а не рубли. Закончим расчёт, Ловкач. И… можешь проваливать на все четыре стороны. Избавишь меня, наконец, от своего общества.

— Таково же и моё самое горячее желание, — ухмыльнулся я ей в глаза. — Смогу свести близкие знакомства с куда более приятными девушками.

Глаза её сузились.

— Своди, мне-то что? — буркнула она.

— Ба, да ты ревнуешь никак, твоё сиятельство?

— Что за глупости! — вспыхнула она, жарко краснея. — Чтобы я… да с чего бы мне…

Я отмахнулся.

— Неважно. Продолжай. Что за подходы к зданию, как на крышу попадём и так далее…

— С более приятными девушками он знакомство сводить будет… — проворчала она, фыркнула ещё разок возмущённо и принялась рассказывать.

— Дядя Ловкач! Возьми меня с собой, я тебе пригожусь! — умолял меня Савва.

Как ни странно, мальчишка совершенно оправился за то время, что мы разбирались с Вандой. Сейчас уплетал за обе щёки наваристый суп в неприметном трактире на Обводном.

— Куда тебе на дело, да ещё такое! Рано ещё!

— Не, дядько Ловкач, ну сам посуди — там небось или в форточку лезть, иль по трубе какой!.. Я тонкий, всюду проберусь!.. Я умею! — с выражением выводил он, будто каждым словом стараясь меня впечатлить.

— Всякому делу — своё время, — проворчал я, глядя, как Савва выскребает ложкой до блеска пустую миску. — А твоё — пока учиться жить.

— Так я и учусь! — обиженно вскинулся он. — Раньше я только по крышам лазил да на стрёме стоял… а теперь я знаю, как видеть можно!.. теперь… теперь я знаю, как дыхание держать, когда гончая рядом, как в щель смотреть, чтобы мир переломленным не казался… Я пригожусь, дядько Ловкач, честно!

Он говорил горячо, изо всех сил сдерживая дрожь — глаза горят, на скулах тонкий румянец. Слаб ещё, но упёртый. Как раз такой и нужен мне — если выживет.

— Как дыхание держать? — нахмурился я на него. — Да когда ж ты только выучиться успел, малой?

— А пока ты, дядя Ловкач, со всеми этими тварями переведывался!.. Я и следил, в оба глядел!.. Ты ж от меня не прятал ничего!..

Это верно. Не прятал.

Я смотрел на тонкого, ловкого мальчишку и думал о тесных вентиляционных шахтах, что пронизывали толстые старые стены. А ведь и верно…

— Ладно, — сказал я медленно, — возьму. Но не геройствовать. Моё слово — закон. Один раз ослушался — обратно к бабе Вере, ясно?

— Ясно! — он чуть не подпрыгнул на лавке и тут же осёкся, уставился на дверь. — Дядько… смотри.

В дверном проеме мелькнул серый силуэт