Чистильщик - Эйке Шнайдер

Едва они все вчетвером устроились в повозке, Альмод подался вперед.

– А теперь все с самого начала и подробно. Эрик, давай ты. Кто на кого как посмотрел и кто кому что сказал.

На память Эрик никогда не жаловался, но даже подробное изложение заняло не больше пяти минут. Может быть, и меньше.

– Ему сказали, значит… – Командир потер лоб. – Фроди, кто мог знать, что ты собираешься в лавку именно сегодня?

– Да кто угодно. Я говорил с Ингрид в харчевне, не орал, конечно, на весь зал, но и не секретничал.

– Было еще кое-что, – подала голос девушка. – Не думаю, что есть связь, скорее совпадение, но… Словом, сам решай. Когда мы с ребятами из Рыжей дюжины сели обмывать первенца Гюнтера, в таверну явился Свен Косматый. И потребовал поединка, обвинив Гюнтера в покушении на честь его жены.

Альмод присвистнул:

– Как у человека может быть столь много денег и столь мало ума?!

– Свой поединок он получил. Гюнтер лучше меня.

Альмод кивнул:

– Да, я его помню, присматривался.

– Гюнтер утверждал, что на чужую жену не заглядывался. Но поговаривали, будто у Косматого дурной нрав и тяжелая рука, так что…

– Так что счастливая жена, то есть безутешная вдова, могла заведомо направить гнев мужа не туда, – усмехнулся Альмод. – И такое решение напрашивается.

– Я тоже так думаю. Конечно, будь я на ее месте…

– Будь ты на ее месте – зарубила бы, едва он попытался бы поднять руку… и умерла, закопанная в землю по горло. Так что давай порадуемся, что каждая из вас на своем собственном месте. – Он помолчал. – Тебя он не пробовал задеть?

Ингрид усмехнулась:

– Пробовал. Но, когда я его вызвала, поджал хвост. Он, видите ли, не дерется с женщинами.

Альмод хмыкнул:

– Да, если бы метили в тебя, отговариваться бы не стал. Ты права, похоже, действительно совпадение. – Он снова потер лоб. – Ерунда какая-то выходит. Я думал, начинаю понимать, что творится… очень не хотел верить, правда. Но то, что случилось сегодня… не подходит. Может, оно и к лучшему.

– Что ты думал? – поинтересовался Фроди.

– Так, глупость. Что, кажется, перешел кое-кому дорогу, сам того не желая. Но тогда нет смысла убивать тебя.

– Нет смысла, или ты не хочешь видеть в этом смысл? – спросила Ингрид.

– Нет смысла. Впрочем… – Альмод чуть помедлил. – Нет.

– Тогда получается, что ты действительно ошибся и копают не под тебя, а под Фроди? Три Зова за три недели могли убить любого из нас, а то и всех четверых. Образец Фроди у тебя, добыть его нельзя, поэтому понадобился твой. Подержать нас подальше от столицы, измотать, пока однажды не ошибемся… А когда стало ясно, что не вышло, Хродрик ударил в открытую. Или это вовсе был не он, а кто-то из родичей тех…

– Среди наших нет родичей тех троих, – сказал Фроди.

– А ты проверял?

Фроди мотнул головой.

– Да и не обязательно это кто-то из наших, – продолжала Ингрид. – Слуги выходят в город, а контроль над разумом следов не оставляет. Тем более их не оставляет подкуп.

Альмод откинулся на спинку, прикрыл глаза.

– Этот вариант нравится мне больше. Намного больше.

– По-моему, вы оба видите заговоры там, где их нет, – заметил Фроди. – Я ведь особо и не скрывался, только имя сменил да бороду отрастил. И в лавку эту захаживал часто. Могли и узнать, а узнав, решить, что Красавчик отблагодарит, если ему рассказать. Тот поставил оборванцев караулить, и однажды капкан захлопнулся. Вот и все. Первый прав: когда-нибудь это должно было всплыть.

– Может быть, и так, – произнес командир, не открывая глаз. – Разберемся рано или поздно. А сейчас я больше не хочу думать, а хочу спать. Хватит об этом.

– А ночью что делал? – поддел его Фроди.

Отвечать Альмод не стал.

Эрик дремать не хотел, пусть и не довелось выспаться как следует. Он хотел смотреть по сторонам, разглядывая окрестности столицы. Но через пару дней стало ясно: смотреть особо не на что. Поля, одни уже зеленые от озимых, другие – с едва проклюнувшимися всходами; деревни, иногда блеснет река где-то у горизонта.

Темы для разговора тоже исчерпались довольно быстро: все равно ничего не происходило. Перегон, пересесть из одной повозки в другую, прихватив немудреные пожитки, снова трястись; а сплетничать, перемывая за глаза чужие кости, похоже, в этой компании никто не любил. Странно: когда они ехали в столицу, Эрик не скучал. Впрочем, он тогда был слишком занят, оплакивая собственную загубленную жизнь и расставание с Марой.

Он невольно коснулся рукой кошеля, где лежало единственное пришедшее от нее письмо. Десять дней пути почтой. Наверное, она уже получила ответ. А может, и написала еще. Йоран писал чаще, не дожидаясь ответа. Сдал «превыше ожидаемого». Уехал куда-то в глушь, где добывали железо. Когда доберется – не знает, но если что, пока можно писать на почтовую станцию того городка. Остальные тоже разъехались кто куда. Наверное, так и должно быть: все взрослеют, разъезжаются, и остаются только письма и, возможно, редкие встречи. По дороге из Солнечного Эрик старался об этом не думать, иначе сразу накрывало беспросветной тоской.

А сейчас – то ли смирился, то ли привык – грустить не хотелось, но было ужасно скучно. Он попробовал читать, но через пять минут едва не вывернул обед через борт повозки, слишком уж скакали буквы. Так что только и оставалось, что таращиться по сторонам. Правда, на четвертый, кажется, день пути, Эрик умудрился подкинуть остальным повод позубоскалить. Кругом тянулся лес, солнце, мелькая в макушках деревьев, слепило глаза, так что пришлось прикрыть веки, чтобы не заболела голова. Мерная тряска убаюкивала, и он сам не понял, как провалился в сон. А проснувшись, обнаружил, что прикорнул на плече Ингрид, обняв ее за талию.

Как это выглядело со стороны, даже представлять себе не хотелось. Он попытался извиниться, стараясь не думать о том, что щеки горят свинцовой тяжестью и все нужные слова почему-то напрочь вылетели из головы, но вышло еще хуже. Ингрид, широко улыбнувшись, заверила, что вовсе не против, особенно если Эрик как-нибудь вернет любезность: дорога-то долгая, а от тряски на самом деле в сон клонит. Фроди, осклабившись, предложил в следующий раз моститься не на плече, а чуть пониже, мол помягче будет, а когда Эрик оскорбленно заявил, что вообще не имел в виду ничего этакого, расхохотался.