Город мясников - Виталий Сертаков

Кто пострадал – тот не забудет.

Цицерон

Наверное, мы попали туда, куда планировал Вербовщик. Очень быстро, я даже не успел блевануть. Хотя очень хотелось, гадом буду. Мне словно кто-то в поддых дал, и в ушах заболело. Я потом долго тыквой тряс, казалось, что воды полные уши набрал.

Джип очутился на обочине раздолбанного шоссе, мимо неслись КамАЗы, ревели трактора, как дикие, блин, быки или какие-нибудь мамонты. Вербовщик открыл дверь. Здесь было гораздо теплее, прямо – настоящая жарища, млин. Солнце пекло и висело высоко. Похоже, мы не только прыгнули в эту пересохшую Астраханскую область, но еще где-то проблудили часа два, было явно не шесть утра. Справа, за обочиной торчали жалкие кусты, а за ними – поле сгнивших подсолнухов. Несколько секунд я пялился на мокрые желтые подсолнухи, как какой-то недоразвитый даун, и сдерживал рвоту. Хорошо, что я утром не успел пожрать, лохматило меня конкретно. Но баба за рулем все время глядела мне в рот. Ясный хрен, я бы лучше сдох, чем при ней проблевался!

– Николай, как себя чувствуешь? Идти сможешь?

– Я в норме.

На другой стороне дороги виднелось что-то вроде автовокзала. Голимая пыльная степь, несколько серых домов с выбитыми окнами и козырек остановки. У остановки дымили автобусы, и еще – моргал светофор. Непонятно, на фига он тут был нужен, большегрузы проезжали, никто на него внимания не обращал. От его моргания глаза у бабы, что сидела за рулем джипа, вспыхивали желтым.

– Не вставай резко, – посоветовала «немка».

Но я не послушался и едва не ткнулся харей в пол. Вербовщик поймал меня, усадил обратно и дал понюхать какую-то гадость.

– Стало легче? – ухмыльнулась «немка». – Тогда подыши, и пойдем. Времени не очень много.

Они одновременно что-то переключили на своих брелочках и перекинулись парой фраз. Гадом буду, я не уловил ни одного знакомого слова!

– Как это у вас получается?

– Что именно? Ты имеешь в виду транспорт? – Вербовщик смотрел в глубину дипломата и быстро шуровал там одной рукой. – Николай, получилось у тебя, а не у нас. Мои поздравления. Теперь полежи тихонько и послушай. Как ты думаешь, сколько времени на самой лучшей ракете займет полет до солнца?

– Да хрен его знает… Долго, наверное.

– Долго, – кивнул Вербовщик. – А до ближайшей к Земле звезды?

– Эй, – сказал я. – Вы кто такие?

– Я сотрудник кадрового отдела академии, – моментом отбрехался белобрысый. – А это – командир учебного взвода.

Командир взвода послала мне свою очередную акулью улыбку.

– Не понял! – я честно признал, что торможу. – Ко… командир?!

– Если ты поступишь, я буду твоим командиром. Недолго, примерно четыре месяца, – сказала «немка».

– Вы мне мозги не парьте, – сказал я. – При чем тут солнце? При чем тут ракеты?

– При том, что когда-нибудь… – Вербовщик захлопнул дипломат. – Когда-нибудь люди на этой планете поймут, что нет смысла совершенствовать пакетную технику, поскольку полет к ближайшей звездной системе займет десятки лет. Очевидно, это озарение посетит ученых после того, как будет полностью изучена Солнечная система. И тогда ученые начнут искать альтернативные способы доставки. Не новые химические формулы ракетного топлива, а иную философию в преодолении сверхдальних пространств…

На ярком солнце я разглядел свою будущую командиршу как следует. В ней, дай боже, набралось бы килограмм сорок пять. Она еще меньше оказалась, чем я думал. А в прикиде мешковатом вообще терялась. Короче, подумал я, если это чудо назначают командиром…

– Ты слушаешь меня? – Вербовщик уткнул в меня бесцветные глазенки.

– Да понял я, не дурак! Эта тачка – она вроде той ракеты, в будущем, да? Только пока далеко забрасывать не может, да? От Питера до Астрахани дотягивает, и капец. И не все могут в ней кататься, да? Я вон тоже, чуть кони не бросил… Ну, это… Классная штука, короче.

Они переглянулись. Командирша что-то сказала, мужик ответил ей отрицательно.

– Мы рады, что ты легко адаптировался… – Вербовщик снова погнал заумную пургу насчет того, что есть авиация, есть железная дорога, и до сих пор есть конная тяга, и что все это, типа, сосуществует. И что техника, в которой мы сидим, слишком неудобная для использования на малых расстояниях, поскольку неизбежны наложения и флуктуации поля… Короче, развел бадягу, но я усек главное – этой штукой можно было пользоваться только сознательно. То есть они не могли меня упаковать в ковер и вывезти в свою, млин, долбаную академию. Хрен взлетели бы, короче. Эта баба за рулем, которая командирша, она, типа, задавала курс, а от пассажиров требовалось согласие и не обосраться на старте. Получалось так, что ежегодно с трудом набирали восемьдесят человек, способных пережить полет. В смысле, не полет, а перемещение. Ну, хрен его разберет, как сказать умно!

– А как вас называть? – спросил я командиршу. Башка все еще кружилась, но блевануть уже не тянуло. Я ожидал любое имя, но то, что услышал, загнало меня в кому. Еле сдержался, чтоб не заржать.

– Пока ты не в строю, воинские звания роли не играют. Зови меня Кузнечик.

– Без базара, – по инерции согласился я. – Только я не понял, а когда все начнут на таких тачках рассекать?

– Долго еще не начнут, – типа, загрустил Вербовщик. – Я же тебе объяснил, что самолет не отменяет конную тягу.

– А где такую сделали, у нас или за бугром?

– За бугром, – отрубил Вербовщик. – Еще вопросы есть? Идти уже можешь?

Идти я мог.

– Вперед, не отставай, – приказала командирша.

С глазами не поспоришь, круглые часы над автобусным вокзалом показывали без семи девять. На той стороне шоссе действительно дымили всякие древние автобусы, заляпанные грязью, а возле них толклись в очередях такие же обосранные чмыри, все, по виду, деревенские. Черных было полно, больше, чем русских. В канаве на корточках тоже сидели кружком носороги, возле разбортированного колеса. Как всегда, этим чмырям, чтоб раскачаться на ремонт колеса, надо было собраться в круг и два часа курить!